Звезды в твоих синих глазах

Привлекли крики. На базарах обычно шумно, только это был другой шум. На площади кто-то кричал, возмущался, громко спорил на несколько голосов. Сун Лань протиснулся через собравшуюся толпу зевак, ожидая увидеть привычную картину — пойманный за руку воришка пытается оправдаться. Привычная-обычная, да не совсем. Обычно воришки и торговцы промеж собой дела решают сами. Зеваки могут стоять, смотреть, но в спор не полезут. Кому захочется, чтобы тебя в конце концов признали крайним? Никто ж не знает, что там на самом деле за вор и что за торговец. Пусть боги ниспошлют мудрости заезжим доброхотам! А именно заезжий доброхот там и был. Стоял во всем белом, с мечом за плечами, замотанным в белую ткань — Сун Лань хмыкнул даже. Нечасто в их края заносит бродячих заклинателей, а поди ж ты. И, конечно, всех их тянет насаждать справедливость, как правило, не разобравшись, кто прав, а кто нет. Хотя воришка в этот раз попался... Не из прожженных. Сун Лань мальчишку раньше не видел. Лет двенадцати, в обносках, потрепанный, с красным носом... И взгляд растерянный, словно в самом деле первый раз поймали. А ну если и в первый?.. У заклинателя взгляд такой же растерянный. Сун Лань присмотрелся — и позабыл, зачем вообще на рынок пришел. Такие глаза странные, яркие, радужка отдает в синеву. Глаза как драгоценные камни, те, которые редкие и дорогие, привезенные издалека. Сами синие, а в глубине как звезды горят. В тех камнях так же. Сун Лань моргнул, сбрасывая наваждение. Торговец тем временем продолжал разоряться так, словно босяк разорил его семью до тринадцатого колена, а заодно и опозорил предков, не иначе. Хотя у мальчишки и в руках ничего не было, видно, и не успел. Заклинатель улыбнулся мальчику и крепко взял за руку, продолжая что-то втолковывать торговцу. Сун Лань невольно подошел ближе. Этого торговца, Суо Ё, он не жаловал за постоянное стремление обсчитать и получить побольше выгоды. Да и никто в городе не жаловал. Только связываться с ним было себе дороже, а этот вот связался... Суо Ё сделал шаг к заклинателю, явно намереваясь забрать мальчишку и наказать как следует. Но мальчишка вмиг оказался за спиной, взметнулись рукава белоснежных одежд — Сун Ланю на мгновение показалось, что он обнажит меч, но нет. Вместо меча — парчовый серебряный мешочек, речь вежливая: сколько стоит да извольте принять. Так и всунул несколько монет растерявшемуся торговцу, а сам схватил мальчишку и быстро оглянулся по сторонам, ухватив взглядом Сун Ланя. — Привет! — он в несколько шагов оказался рядом, буквально всунув мальчишку Сун Ланю в объятия. — Ты же местный? Наверняка знаешь, куда его можно пристроить? Его зовут Чжуо Лян, он осиротел четверть луны назад и ему так тяжело на улице. Поможешь? Сун Лань оторопел: и от того, что на него смотрело две пары чистейших наивных глаз, и от фамильярности незнакомого заклинателя, а больше всего от того, что послушно кивнул и пообещал разобраться. Собственный язык воспринимался как чужой — ему-то это зачем? А заклинатель поклонился и исчез в толпе. Вот и гадай, откуда такое чудо свалилось на голову... *** «Чудо», как оказалось, спустилось с горы всего несколько лун назад. Сун Лань выяснил это за кувшином вина, случайно оказавшись в одном трактире с тем самым заклинателем. Сам бы он мимо прошел, но заклинатель его заметил и немедленно зазвал за свой стол, заказал вина и был полон готовности угостить нового знакомца. — Мальчишку я пристроил в свою школу, — счел нужным сообщить Сун Лань. — Там работа всегда найдется, а если обнаружится, что у него есть возможность развить золотое ядро, возьму его учеником. — Я знал, что могу положиться на тебя, от тебя веет надежностью! — восхищенно сообщил заклинатель. — А ты, стало быть, из школы Байсюэ? Я так и подумал по твоим черным одеждам. — А вы? — с вежливым холодком ответил Сун Лань, и в голове у незнакомца что-то, видимо, щелкнуло: — Возможно, этот даочжан показался господину заклинателю грубияном, забывшим о правилах вежливости. Так и есть: приношу свои извинения! — он встал и поклонился, как было положено. Сун Лань вопросительно поднял брови. — Мое имя Сяо Синчэнь, и я не принадлежу ни к одному из известных орденов, — сказал заклинатель. — Я воспитывался на горе Бао. Может быть, господину известно имя моей наставницы: Баошань-саньжэнь? Сун Лань не сдержал изумленного выдоха. — Я слышал, что госпожа Баошань-саньжэнь редко берет учеников, и те, кто учится у нее, никогда не покидают гору? — Так и есть, а я покинул, — Сяо Синчень пожал плечами. — Мне стало ясно, что мои таланты и умения могут принести пользу людям, и я не могу просто прожить жизнь в уединении и медитации. Потому я принял решение продолжить свой путь среди людей. — Разве такое возможно? — Да, но теперь я не смогу уже вернуться на гору. Таково условие. — Мое имя Сун Цзычэнь, имя для дома — Сун Лань, — неожиданно для себя проговорил Сун Лань. Ему хотелось сказать хоть что-то, что заставило бы Сяо Синчэня задержать на нем подольше свой невозможный взгляд, но ничего, кроме собственного имени, в голову не приходило. Сяо Синчэнь рассмеялся и подпер голову рукой. — Какое хорошее имя! — воскликнул он. — У всех заклинателей такие хорошие имена? Позже за разговором Сун Лань убедился в трех вещах: во-первых, Сяо Синчэнь был очень юн. Во-вторых, обладал невыразимо добрым сердцем. А в-третьих, был нетерпим ко злу. — То есть ты, даочжан Синчэнь, утверждаешь, что все люди добрые? И не видишь противоречия в том, чтобы бороться со злом? — Люди — добрые, и уязвимые, и совсем не знают, как справиться с лютым мертвецом, нелюдем или призраком. Для того-то и нужны заклинатели, разве нет, даочжан Цзычэнь? — Даочжан Синчэнь никогда не встречал злых людей? — сощурился Сун Лань, заподозрив в его словах лукавство. Сяо Синчэнь нахмурился. — Не бывает злых людей. Есть только зло, принимающее ту или иную форму. В его словах был резон, но такого подхода к жизни Сун Лань еще не встречал. Словно этот человек пришел из-за грани иного мира. Хотелось остаться подольше, говорить с ним, разузнать еще о его жизни — и Сун Лань против собственных правил заказал второй кувшин вина. А потом сам же и провожал захмелевшего под конец даочжана в его комнату. — Прости, если что не так, даочжан Цзычэнь... — пробормотал напоследок Сяо Синчэнь. — Если обидел — не сердись. — Не сержусь, — коротко ответил Сун Лань, пресекая попытки ухватить себя за руку. Чьи бы то ни было прикосновения были ему неприятны, потому он не допускал никаких фамильярностей в отношении себя. Сяо Синчэнь быстро сообразил, что к чему, сложил ладони вместе и поклонился. — Буду рад однажды снова увидеть тебя, Сун Цзычэнь, — сказал он. Сун Лань ответил тем же, поклонился коротко и ушел, плотно прикрыв дверь. Звезды на синем небе сияли ярко и никак не шли из головы. *** Как же так вышло, что ему снова пришлось вытаскивать Сяо Синчэня из неприятностей? На сей раз — в прямом смысле вытаскивать, за руку уводить из разъяренной толпы, которой не объяснишь, что любого призрака надо упокоить. Любого. Даже если это любимый сын, который к тому же так хорошо играет на цине, что вся семья ночей не спит, только слушает и слушает. А даочжан Синчэнь вот пробовал. Объяснить. И призрака упокоил своим белоснежным мечом. И еще что-то говорить пытался. Едва камнями не забили. Еще бы, взбесившаяся одержимая толпа. Столько времени призрака слушать, много ли надо, чтобы сойти с ума? Красивая девушка в белом траурном платье — не иначе, невеста или сестра — едва не бросилась на меч Сун Ланя с криком, что выцарапает глаза даочжану. — Верни мне Гао Чу! Верни мне Гао Чу! — рыдала она, сжимая ладонями лезвие Фусюэ, и Сун Лань не без усилий высвободил меч, не желая допустить ненужных жертв и самоубийств. — Он отнял у меня Гао Чу! — крикнула девушка. — Все ходил, и расспрашивал, расспрашивал, а я, глупая, еще тебе отвечала! Я просила тебя о помощи, а ты отнял у меня Гао Чу! Лучше бы ты не приходил, даочжан! Лучше бы я вообще тебя не повстречала! Синие глаза Сяо Синчэня заблестели. Сун Лань резко выдохнул, отодвинул меч подальше от девушки, а потом и вовсе передал его Сяо Синчэню. Тот растерянно взял второй меч и застыл с двумя, и Сун Лань подбородком указал ему на виднеющийся в дальнем конце улицы колодезный журавль, мол, жди там. А сам зашел в дом, цепко держа за плечо рыдающую девушку. Людям нельзя долгое время слушать призраков — они сходят с ума и волей-неволей отдают им свою жизнь. Сун Лань знал, что Сяо Синчэнь поступил правильно, и убедился в этом, увидев всех домочадцев Гао Чу сразу. Вздохнув, он отпустил девушку и сложил руки в печать, готовясь читать заклинание. Возможно, без очищающих талисманов тоже не обойтись. Хотя бы меч был гарантией того, что Сяо Синчэнь никуда не денется. Провозившись с обрядами очищения до вечера, Сун Лань больше всего желал пить. Потому сначала достал из колодца ведро и опустошил его в несколько жадных глотков, и только после этого сел рядом с Сяо Синчэнем. — Я пришел за призраком, — сказал Сяо Синчэнь. — Он сам попросил отпустить его. Его домашние так любили его... Просто не могли это сделать. Его душа страдала... Так страдала... — Я знаю, — тихо ответил Сун Лань и подавил странное желание положить руку ему на плечо. Вместо этого он молча забрал свой меч. — Пойдем. — Куда? — взгляд Сяо Синчэня был таким расстроенным, что Сун Ланю немедленно захотелось упокоить всех призраков окрестностей еще по одному разу. — Подальше отсюда, и туда, где кормят. Сяо Синчэнь послушно кивнул и последовал за ним. В тот вечер они больше не разговаривали. *** Ночная охота не задалась. Сун Лань трижды проклял себя за идею одному отправиться с учениками. Но он считал их достаточно обученными и подготовленными, а эту территорию — спокойной. Ошибался. Нечисти тут таилась — уйма. А все из-за единственного оврага, где разбилась не одна телега, да еще и разбойники постарались. Слишком много для неподготовленных заклинателей, только недавно получивших мечи. Сун Лань способен был сражаться и с большим полчищем, и все же в какой-то момент потерял бдительность и едва не пропустил удар. — Лань-гэ, кажется, тебе нужна помощь! Белое лезвие Шуанхуа сверкнуло в ночных сумерках. — Т-ты!.. Сяо Синчэнь спрыгнул в овраг и ослепительно улыбнулся. Его глаза сияли азартом боя. — Возьму на себя этих троих, пожалуй. Зря они решили так невовремя напасть! И как это называется? Это территория ночной охоты школы Байсюэ, что он здесь делает? Что за уверенность, что его помощь нужна? И что это было за «Лань-гэ»?! Однако зрелище Сяо Синчэня, сражающегося с лютыми мертвецами, завораживало. Сун Лань позволил себе полюбоваться им немного, прежде чем броситься на помощь ученикам. В лесу словно стало светлее — так сиял Шуанхуа. Да и ученикам польза. Пусть видят, что противник бывает силен и хитер. Пусть смотрят, как сражаются другие. Пусть учатся. Пусть... Не прошло и трех четвертей часа, как все было кончено. Ученики помогали друг другу, а Сяо Синчэнь усадил Сун Ланя у корней раскидистого дерева и, оторвав лоскут от рукава, принялся промывать ему саднящую рану на лбу. Сун Лань даже внимания не обратил на эту царапину, пока ее не обожгла какая-то мазь. — Ты что творишь?! И прикасаться к себе он не разрешал. — Лань-гэ, это снадобье моей наставницы. Оно должно помочь. Прости, я опоздал. — Да ты вообще не должен был приходить! — выпалил Сун Лань и тут же пожалел о своих словах. — Прости, даочжан. Без твоей помощи мы бы так быстро не справились. Да и мальчишки не пострадали. Взгляд Сяо Синчэня смягчился. — Вот так. К утру от раны и следа не останется. Сун Лань посмотрел ему в глаза и ответил: — Спасибо. Чэнь-эр. *** Так и вышло, что стали встречаться все чаще, и не только во время ночной охоты или в городе. Сун Лань сам предпочитал иногда уходить в странствия, но никогда не отлучался так надолго. Несколько городов подряд они с Сяо Синчэнем прошли рука об руку. Шли по одной дороге, ужинали в одних трактирах и платили за номера, разделенные тонкой стенкой. Сун Лань не возражал. На одно только досадовал: любовь Сяо Синчэня совать нос куда не стоит подчас доставляла неприятности обоим. Но таким человеком был даочжан — не мог пройти мимо несправедливости или закрыть глаза на чужое несчастье. И все продолжал твердить, что не бывает злых людей, а есть зло, с которым надо бороться. Боролся Сяо Синчэнь, а доставалось почему-то Сун Ланю! Из города в город шли они вдвоем, и каждый раз, буквально каждый, приходилось его вытаскивать из неприятностей — порой за пояс. Сяо Синчэнь не знал меры в своей доброте. Мог отдать последние силы на спасение жизни бездомной бродяжки или раздать деньги крестьянам, которым не платил хозяин, и не взять в благодарность даже плошки риса. Или вот как сегодня — подставиться под удар плети всадника, оттолкнув с дороги болезненного вида юношу, осмелившегося спорить с богачом. — Прости, Лань-гэ, одна морока тебе со мной, — вздохнул Сяо Синчэнь, когда Сун Лань перед сном зашел его проверить. — Хочешь чего-то? — буркнул он вместо ответа. — Горячий суп или рис? — Я не голоден... И к утру буду в порядке, мазь моей наставницы обладает чудодейственным эффектом, ты мог уже убедиться в этом сам, — улыбнулся Сяо Синчень и прикрыл глаза. Он лежал на животе, положив руки под голову, и одеяло сползло до пояса. Сун Ланю захотелось немедленно поправить его, но он сдержался. Собирался уже уходить, как услышал голос Сяо Синчэня: — Знаешь, что о нас стали говорить в народе? — Нет. Не интересуюсь слухами. — Рассказать? — Расскажи. Сун Лань прошел в комнату и сел на край кровати. Сяо Синчэнь приоткрыл один глаз и лукаво улыбнулся: — Про нас говорят, что мы — яркая луна и ласковый ветерок и снег и холодный иней. Что мы появляемся там, где беду и печаль невозможно развести руками, и светом своих мечей изгоняем несправедливость. Что мы с тобой так непохожи, но против нас двоих никто не может выстоять. Здорово, правда? — Да, — помедлив, уронил Сун Лань. — Звучит неплохо. Зачем-то остался сидеть рядом с ним, пока не заснет. *** Сяо Синчэня все чаще звали присоединиться к любому из существующих орденов. Сун Лань с неудовольствием отмечал, что буквально каждый орден готов был видеть его в своих рядах. Это огромная честь — мало какой бродячий заклинатель удостаивался ее. Даже столь талантливый, как Сяо Синчэнь. Но его светлая душа и нетерпимость ко злу пленяли каждого на его пути. А он отказывался — предельно вежливо, но твердо, потому что не хотел принадлежать ордену, а хотел — людям. Спасение невинных было целью его жизни. — Ты не жалеешь, что покинул гору? — Что? Нет, Лань-гэ. О таких вещах не жалеют. Это выбор, и он сделан. И потом... — И потом?.. — Если бы я остался на горе, то не повстречал бы тебя. Сун Лань часто вспоминал этот разговор — почти каждый раз, когда поступало очередное предложение. Самого Сун Ланя никто никуда не звал: все знали, что у него монастырь, а Синчэнь птица вольная... Таких вольных птиц только в клетку орденов, за стены и в башни, конечно. И все-таки иногда казалось, что Сяо Синчэнь готов дать слабину и согласиться. Сун Лань размышлял о таком исходе, и он ему не нравился. Ведь прими Сяо Синчэнь предложение примкнуть к какому-то ордену, и он перестанет... Перестанет быть вот таким бродячим заклинателем, попутчиком на пути... Мысль об этом становилась невыносима. Когда его мир стал вертеться вокруг Сяо Синчэня? А без него все было совсем не то. Они расставались иногда — каждый шел своей дорогой и не держал другого, и каждый совершал свои подвиги и завоевывал свою славу. Но каждый раз, когда они встречались снова, Сун Лань боялся услышать от Синчэня, что у него теперь новые обязательства. Невыносимо. Особенно когда предлагают так настойчиво и такие ордена, приближенные к четырем великим кланам (да и сами четыре великих неоднократно звали). Как справиться с искушением? С тем, что так можно принести, вероятно, больше пользы? С тем, что библиотеки орденов хранят тайные знания, которые можно употребить на пользу страждущим? — Что ты решил? — резко спросил Сун Лань, когда Сяо Синчэнь поднялся наверх. Поднялся не сразу — задержался поговорить с адептом ордена Ланьлин Цзинь. Кто откажется от такого соблазна... Сяо Синчэнь растерянно моргнул. — О чем ты? — Об ордене. Ланьлин Цзинь не в первый раз делают тебе предложение. Они не любят ждать и торговаться, такие шансы выпадают не часто. Рано или поздно они перестанут тебя звать. — Ну и пусть, — пожал плечами Сяо Синчэнь. — Мне не нужен орден. Мне нужно то, что есть сейчас, так, как есть сейчас. И ты нужен, даочжан Сун Лань... Сун Лань сам не понял, как получилось то, что получилось — только в следующее мгновение Сяо Синчэнь оказался распростерт на кровати, и Сун Лань крепко сжимал его запястья над головой, и с низким стоном выдохнул прямо в губы: — Я хочу основать свой орден. С тобой. Прозвучало как мольба. Щеки Сяо Синчэня порозовели, и он не делал и попытки высвободиться из хватки, только поерзал на кровати, принимая более удобное положение — насколько оно могло быть удобным, когда колено Сун Ланя было ровно между его разведенных ног. — Свой орден? — наконец разомкнул губы Сяо Синчэнь. — Звучит неплохо. Кровь оглушающе шумела в ушах. Основать собственный орден — не школу, не монастырь, — делиться знаниями, которые есть у обоих, выращивать уникальных адептов... Иметь свое место и свой дом. Перестать странствовать и осесть. — Тебе нравится? — неловко спросил Сун Лань. Сяо Синчэнь кивнул, закусив губу, и Сун Лань бедром ощутил, что ему правда нравится... то, что происходит. И, кажется, не только идея совместного духовного совершенствования. Сун Лань неловко дернулся рукой вниз, убеждаясь в реальности происходящего, и только спустя несколько тягуче-долгих секунд осознал, где находится его рука и что делает. Резко втянув воздух сквозь зубы, он попытался отстраниться, но рука Сяо Синчэня мягко, но уверенно накрыла его ладонь. Глаза его были темнее самой темной ночи, и звезды блестели ослепительно ярко, двоясь от выступившей влаги. Сун Лань, не отводя взгляда от манящих глаз, сжал пальцы, ощущая жар кожи под тонкой тканью нательных штанов. Только бы он не закрывал глаза... Сун Лань на что угодно был готов, лишь бы Сяо Синчэнь никогда не закрывал глаза, и смотрел только на него, смотрел так... Прохладная ладонь Сяо Синчэня направляла его руку, неловко и осторожно, но и этого хватало. Все это все равно не продлилось долго — Сун Лань сжал чуть сильнее, надавил, приласкал, другой рукой все еще удерживая руку даочжана прижатой к кровати. Выдохнул, сообразил отпустить и переплел пальцы — и Синчэнь тут же вцепился в них, стискивая до боли. В темных глазах плескалось желание — Сун Лань не видел раньше такого взгляда, но и спутать ни с чем не смог. Наконец, Сяо Синчэнь прикрыл глаза и тихо, коротко выдохнул. А потом прижался лбом к плечу Сун Ланя и уснул — мгновенно, как после долгой дороги. *** Потом — ничего не изменилось. Разговоры об ордене возникали и гасли, все больше напоминая недостижимую мечту. Нельзя же просто взять, выбрать гору, сесть на камень и заявить, что здесь теперь орден. Давно минули те времена, когда странствующие монахи оседали где хотели. Были сложности — но сложности преодолимые. Другое дело, что Сяо Синчэнь не хотел разговаривать о грядущих трудностях, строить планы и выискивать решения. У него хватало дел: несправедливость творилась повсюду, незаметная, скрытая, но от его внимательного взгляда ничего не уклонялось. Он не отказывал в помощи, а если кто боялся просить о помощи — приходил сам, и Сун Ланю приходилось снова идти за ним, поддерживать, защищать, сражаться плечом к плечу, укрепляя собственную репутацию защитника и героя. Ну какой из него герой и защитник, он же не Синчэнь. Сун Ланю хотелось оседлости. Раз Сяо Синчэнь не желал говорить о практической стороне дела, предпочитая только возвышенно мечтать о том, как было бы здорово однажды… Сун Лань решил думать об этом сам. Написать письма. Посетить собрание совета глав орденов в Башне Кои… Будут ли четыре великих ордена рады их решению? Каждый из них имеет виды на Сяо Синчэня. Возможно, придется побороться с ними. Возможно — с самим Синчэнем, который неспешно шел вперед по дороге с Шуанхуа за спиной, щурился на солнце и улыбался. О том, что еще случилось в ту ночь, они тоже не говорили: Сун Лань ушел с рассветом, не желая смущать Синчэня при пробуждении, а Сяо Синчэнь предпочел промолчать. Словно в самом деле померещилось… Они все так же платили за две комнаты и ночевали порознь, но Сун Лань с тоской вспоминал ощущение его головы на своем плече и втайне хотел, чтобы это повторилось. Никогда раньше он не испытывал желания делить с кем-то постель — но Сяо Синчэнь не был «кем-то». Он был Синчэнем. Особенным человеком. Они уже были спутниками на пути совершенствования — так почему же… Сун Лань был решительным человеком. Он мог долго обдумывать и взвешивать «за» и «против», но если принимал решение — уже не отступал. Потому он ждал удобного случая поговорить начистоту — и случай представился. — Буду рад видеть благородных даочжанов в своем доме! — рассыпался в любезностях господин Чжу Вэй, отбивая поклоны. — Господа даочжаны могут располагать всем, что я имею! Господин Чжу Вэй владел самыми большими горячими источниками в этих горах. А еще господин Чжу Вэй страдал от призрака заклятого друга, который даже после смерти не оставил его в покое. И если бы над ним не сжалился Сяо Синчэнь, не оставил бы никогда. По словам господина Чжу Вэя, хоть источники его и пользовались известностью у богатых господ, но бродячие заклинатели обходили город стороной — ведь кроме заклинателей здесь почти ничего и не было, а значит, мало шансов сыскать денег или славы. — Господа даочжаны могут оставаться в моем доме сколько потребуется! — уверял Чжу Вэй. — Вас проведут на горячие источники. Приказать подать ужин? Сун Лань кивнул. Сяо Синчэнь восторженно оглядывался по сторонам; кажется, это дитя гор впервые оказалось на горячих источниках. Сун Лань втайне обрадовался возможности открыть для него что-то новое. Его заслуга в том определенно была: это он выбрал эту дорогу, и он первый встретил Чжу Вэя, а дальше уже Синчэнь вмешался со своими расспросами. — Смотри, как здорово, Лань-гэ? — рассмеялся Сяо Синчень, пробуя воду ногой. Сун Лань с улыбкой смотрел на него. Так легко было забыть, что они почти ровесники. Сун Лань был старше всего двумя-тремя годами, но иногда он чувствовал себя куда взрослее. В Сяо Синчене было много благородной мудрости — той, что он впитал во время уединенной медитации в горных пещерах. Но в некоторых аспектах жизни он был совершенным ребенком и умел радоваться каждой мелочи. И это пленяло сердце Сун Ланя так же сильно, как ясный ласковый взгляд. Господин Чжу Вэй выделил им одну комнату с широкой кроватью — и Сун Лань решил не переубеждать радушного хозяина, а оставить все как есть. Вернулся к источникам, скинул одежду, сошел в воду — туда, где спиной к нему уже стоял Сяо Синчэнь, по пояс в воде, вытянув вверх руки и жмурясь от удовольствия. Был поздний вечер, сумерки окутали источники, и больше, кажется, вокруг вообще не было людей. Сун Лань не удержался — да и был ли резон удерживаться? Подошел со спины, обнимая, ощутил, как под пальцами поднялась и опустилась грудь — спокойно, словно Сяо Синчэнь этого ожидал. Накатила волна тепла, жаркого, обжигающего, прошлась по телу и разгорелась огнем внизу живота. Синчэнь опустил руки, накрывая его ладони своими. Сун Ланю показалось, что он видит его улыбку. Волосы его пахли луговой травой. Было непривычно вот так — не видеть глаз, но Сун Ланю достаточно было смежить ресницы, чтобы представить, какой у Синчэня сейчас взгляд. — Лань-гэ… — чуть хрипло прошептал Сяо Синчэнь, прогибаясь в спине. Сун Лань вжимался в его бедра, обхватывая поперек груди. Тело подсказывало само — и откуда догадывалось? — как двигаться, как тереться так, чтобы острые вспышки удовольствия проскакивали искрами, чтобы длилось, длилось все дольше и дольше. Синчэнь дрожал, выгибаясь в его руках, подставлял бедра, слегка разводя ноги, позволяя Сун Ланю вжиматься сильнее, а после и вовсе взял его руку и направил вниз. Его голова легла на плечо Сун Ланю, с порозовевших губ сорвался легкий вздох. — Я в самом деле… В самом деле хочу… — прохрипел Сун Лань, касаясь губами мочки уха. — Хочу основать с тобой орден… Хочу делить с тобой один путь… Совершенствоваться вместе… Всегда… Сяо Синчэнь прикрыл глаза, а потом подался вперед, и Сун Лань ощутил на своих губах его губы. Оглушающая жаркая волна поднялась и обрушилась на них обоих, сметая все на своем пути. Позже, когда они уже перебрались в комнату и разобрались с некоторыми аспектами масла и физическим неудобством, Сун Лань лежал, держа спящего Синчэня в объятиях, и размышлял о том, что надо. Надо писать письма. Надо явиться в совет орденов. Потому что больше он не отпустил Сяо Синчэня: каким бы тот порой не был дураком, это только его дурак. Его особенный человек, его друг и спутник. Сун Лань никогда не считал себя человеком, способным разделить с кем-то свой путь. Но раз вышло так — пусть так и остается. *** В дальнейшем пути они стали брать одну комнату с одной кроватью, и Сяо Синчэнь каждую ночь засыпал, прикорнув на плече Сун Ланя. Он всегда засыпал первым, и Сун Лань втайне восхищался этим его умением. Сам же он порой мог не сомкнуть глаз до рассвета. Воображение все чаще рисовало ему Сяо Синчэня в красных нарядах с золотым узором. Он думал — может, и правда? Может, в самом деле пришло время и стоит?.. Будет проще, им будет проще. При мысли о том, как он снимет с Сяо Синчэня прозрачную алую вуаль, как будут сиять его глаза, как разомкнутся под его губами нежные губы, в животе раскрывали крылья дивные птицы. Сун Лань жмурился, желая подольше удержать представленную картину на изнанке век. И с орденом все будет намного проще. Столько проблем решится сразу, если алая нить, связывающая их, станет известна обществу. Храм, в который они поедут кланяться, конечно — Байсюэ. Там примут Сяо Синчэня как спутника Сун Ланя, да и орден можно будет основать недалеко, чтобы совсем уж не оставлять школу. Жаль только, что не подняться на гору Бао и не поклониться Баошань-саньжэнь, но так уж вышло, что Сяо Синчэню ни при каких обстоятельствах не было пути назад. Сун Лань понял, что медлить больше нет причин. Завтра — нет, не завтра, через три дня, дата вполне благоприятная для того, чтобы заговорить об этом. Думая о том, каким будет взгляд Сяо Синчэня, когда он три раза — как положено — ответит «да», Сун Лань провалился в глубокий спокойный сон. *** На второй день под ноги Сяо Синчэню бросился человек по имени Чан Пин. В тот момент, когда Чан Пин рассказывал об ужасных убийствах, происходивших в его клане, Сун Ланя охватило странное чувство. Он смотрел, как меняется лицо Синчэня, и думал: «Мне кажется, что я тебя теряю». Он ничего не сказал вслух, но желание схватить Синчэня и увести его скорее прочь от города Юэян и от умоляющего на коленях, дрожащего от страха заклинателя из клана Чан засвербило в душе. Сун Лань почти протянул руку, чтобы удержать Синчэня, но тот уже был далеко — прямой как струна, с белоснежным мечом за спиной. — Лань-гэ, поспешим, — крикнул он, обернувшись. Глаза его взволнованно блестели. — Этим людям нужна наша помощь, — добавил он. Сун Лань сдержался. Выдохнул тяжело и молча последовал за ним, на ходу обнажая Фусюэ. *** И все время, что длилась эта история — отвратительная, грязная история, о которой и вспоминать было противно, Сун Лань проклинал себя: за то, что не остановил Синчэня вовремя, и Синчэня — за стремление лезть куда не надо и за то, что не прирезал ублюдка на месте. Раздражение и страх звенели в его душе погребальными колокольчиками, острое чувство беды кололо сердце подобно игле с тупым концом, из тех, что ранят постепенно, но мучительно. Оно разрасталось, заполняя его душу черным туманом, оседало пеплом в горле, делая голос хриплым, и наконец закончилось — ослепительной чернотой в глазах. Кровью на руках. Разоренным храмом — домом, убежищем. Он мало помнил себя тогда. Мало помнил о том, что делал и говорил. Думал только о том, что нельзя было отпускать ублюдка, что тогда уже было ясно, что за ним стоят немалые силы — что такое непотребство никто не сотворил бы без уверенности в прикрытой спине, в одобрении сильных. Старики. Мужчины. Дети. Мальчишка, подобранный Синчэнем на базаре, он только недавно получил меч… Разве для такой судьбы они его спасали? И во все это его втянул Синчэнь. Не бывает злых людей! Все люди добрые! Не люди. Нелюди. Нелюдь вырезал весь храм и оставил за собой темноту. Сун Ланю впервые показались неприятными пальцы Синчэня — на руках, на лице; тело болезненно-нервно отзывалось на любое касание, тем более — его. Не думал, не думал, не хотел обвинять, но колючие обвинения сорвались с губ сами. Это твоя вина. Посмотри, что ты наделал. Лучше бы нам вовсе не встречаться. Осекся — вспомнил деревеньку и колодезного журавля, представил, как подернулись влажной дымкой печальные глаза, как задрожали невольно губы… Нет, не то, не то, не хотел обидеть, нет… Просто очень больно, понимаешь? Сделал шаг вперед — обнять, извиниться, что-то исправить, — в нос ударил запах крови и разложения, чернота завернулась спиралью, и он упал ничком в подставленные руки, а больше уже не помнил ничего. *** Глаза — чистые, синие, с таящимися в глубине зрачков звездами — смотрели на него из осколков разбитого зеркала. Сун Лань кричал, вцепившись руками в лицо, но крик оставался беззвучным, оседая пеплом в горле. Баошань-саньжэнь просила сохранять тишину.