Черное солнце

— Пойдем со мной. Пойдем в Гусу? — Нет уж, Лань Чжань. Это ты с нами пойдешь. ...и какая, к гуям, разница, куда? Постоялых дворов много, выбирай любой, кидай серебро хозяину, забирай ключи от комнаты, одной на троих. Постоялые дворы видят многое, что им три человека, залитые с ног до головы кровью. Чужой кровью. Лютое месиво, что осталось от Вэней, пришлось развеять. Сжечь бы все, сжечь… Да рука не поднимается. Можно еще отстроить из руин. Можно еще что-то сохранить. А-Чэн бы точно не позволил жечь. Хватит и того, что самолично добил мерзавцев, подлых вэньских собак… Так ведь это еще не все. Короткая передышка, да, короткая передышка, а потом с новыми силами в бой. Мертвых много. Мертвые не подведут. Кувшин вина — тоже один на всех, что же всего один, хозяин, давай сразу десять! Посмотрим, какой ты, когда выпьешь — правильный, холеный, чистенький Лань Чжань, так стремящийся увести прочь от дурного влияния темной ци… Как будто это так просто… Смотришь голодными глазами, хочешь спасти — и как раньше не замечал? Как на ладони. Губы вздрагивают, и глаза светлые на мокром месте. Возьми. Выпей. И не спорь со мной, а то придется тебя затыкать. А впрочем, тебе понравится. И тебе, А-Чэн, все понравится. Хотя ты и без моих напоминаний опустошишь кувшин и возьмешься за новый. Сколько тебе надо, чтобы перестали держать ноги? Один, два, три? После всего, через что мы сегодня прошли, когда твое бессмертное тело даст слабину? А в Гусу, если так посмотреть, все вообще из рук вон плохо. С одной чашки — сразу спать? Лань Чжань, так неинтересно. А как же твои взгляды? Неужели спать тебе нравится больше? ...ну и гуй с тобой. А-Чэн, ты едва стоишь на ногах от усталости и вина, так не мучай себя. Приляг — кровати тут широкие, места хватит для вас двоих, ты приляг, приляг. А я как-нибудь между вами. Мне-то что. Это твои глаза, А-Чэн, заливает черным при взгляде на меня. Это мое золотое ядро жарко плавит твою грудь. Да какая теперь разница. Важно — жить. Чувствовать, брать, отдавать. Вот так, братец. Вот так. Ловить воздух со стиснутых губ, раздвигать языком — впусти меня. Наш мир взорван, разлетелся в ошметки, чистая озерная вода покраснела… И чего ради? Чего ради? Кто остался сейчас — кроме тебя и меня? Одежда лишняя. Она вообще лишняя — во мне слишком много темной энергии кипит сейчас, чтобы я мог думать о том, зачем придумали эти многослойные, неудобные платья, пояса, завязки нательных штанов. Все, чего хочу — обжечься кожей о кожу. Взять свое. Резкие запахи — пролитое масло, опрокинутое вино, пот, кровь, грязь — все смешивается в одно. Это моя сила горит в тебе. Это я делаю тебя своим. Играю на тебе, как на флейте. ...смотрю в глаза и вижу свое отражение. Кто мы теперь — осколки зеркал, обломки чистой юности, ничем не запятнанной? Мы выросли здесь, вы верили в наше будущее. Кто мог поверить тогда, что будущее взорвется, как черное солнце, которое следовало давно низвергнуть с небес? Но и падая, оно все равно сжигает все на своем пути… Дыхание сбоит и сбивается. Взгляд между лопаток ощущается так остро, так явно, словно лезвие меча упирается в кожу. Но это не меч. С возвращением, Лань Чжань, мне тебя не хватало. Иди к нам. Не бойся. Ничего больше не бойся… Иди ко мне… У тебя глаза — как разбитая нефритовая подвеска, затемненные вином и чем-то еще, что я раньше никак не мог разобрать, а теперь смеюсь. Над собой. Над тобой. Над нами. Поцелуй короткий — почти укус, а следом — глубже, дольше. Знакомое ощущение? Я тоже узнал. Узнал и солнечный летний день, и бесстрашную юность, и нашу свободу… Легко сбегать и прятаться, зная, что впереди вечность? Мы бы еще долго бегали и прятались, Лань Чжань, но многое меняется в тот момент, когда летишь с горы. ...да не нужна тебе эта лента… Кожа белая, белая, как нефрит, драгоценность — не кожа, и руки дрожат. Что же у тебя руки дрожат, Лань Чжань? Вот, я тебя держу. Ничего не бойся. Ничего больше не бойся… Если А-Чэн флейта, то Лань Чжань — цинь. Я отвратительно играю на цине, с флейтой проще, но я слишком долго наблюдал за Лань Чжанем, чтобы не нащупать сейчас нужных струн. Тело напряжено и подрагивает под пальцами, найти нужную ноту, нажать, провести — звучит… Когда ты так стонешь, Лань Чжань, когда так запрокидываешь голову — что мне сейчас еще надо? Пока я с тобой, А-Чэн смотрит, и под его взглядом что-то ломается во мне. ...вы нужны мне оба. Здесь. Сейчас. Жить. Чувствовать и знать, что это жизнь, там, где внутри черная пропасть разверзается под ногами снова и снова. Берите, берите. Раньше это имело значение? Кажется, имело. Теперь… Неважно. Важна горячая кожа под подушечками пальцев, разведенные в стороны ноги, распахнутые бело-голубые одеяния. Важна лента, скомканная в стиснутых пальцах. Важен клановый колокольчик в сбившихся простынях. Важна горячая грудь, льнущая к спине, и сильные руки, обнимающие сзади — и жаркий выдох на ухо: — Мой. Лань Чжань, не смотри так… — Мой… — звучит ответом, и я сцеловываю это с губ. Эй, я все еще здесь! Я здесь! Хватит разговаривать через мою голову, как будто меня между вами нет? Жадные прикосновения, руки, губы — везде, куда можно дотянуться, разве есть место для спора, для выбора, для дележки — сейчас, когда ничего не осталось. Когда только мы трое и живы, когда я сам существую лишь в тот момент, когда мои губы находят твои, Лань Чжань, когда мои руки сжимают твои, Цзян Чэн. Нет правил. Нет законов. Нет веры. Все обрушилось, сгнило в перепаханной, выжженной земле. Но вы есть, и я есть, и я не хочу выбирать, делиться, не хочу даже думать об этом. Мне достаточно того, что я вижу в осколках нефрита. Достаточно того, что я слышу в яростном шепоте на ухо. Достаточно… Просто... Берите, пока еще что-то есть. Берите, пока я еще хоть что-то могу дать. Так мало осталось времени. Так мало осталось… И тратить его стоит не на разговоры, споры или признания: есть язык более доступный, более понятный, ты же не любишь говорить, Лань Чжань? Твое тело скажет за тебя. И за тебя, А-Чэн, оно тоже говорит лучше, чем за кого-либо. Перехватываю за руку и касаюсь языком пальца, на котором теперь Цзыдянь. Целую в лоб — туда, где белую кожу скрывает обычно лента. Мои. Мои. Хочу. Знаю об этом — но не говорю же вслух! Тело скажет. Пока есть крепкое вино, рваные поцелуи, тихие стоны и тянущая боль внизу живота — горячо брать, горячо отдавать, все сразу — обжигающе, и слезы текут по лицу, как бывает, если долго смотреть на солнце, долго, долго… До самого края, до самого конца, до предела. Черное солнце всходит на востоке, садится на западе, вино пропитывает простыни, кровь, земля, пот, слезы — все смешивается, все звучит, все называется жизнь, и пока в комнате темно, и неровный, рассветный сон окутывает комнату, мне остается только поднести флейту к губам и заиграть. Ту музыку, которую вы оба рождаете во мне. Ту, что вернет к жизни мертвых. ...а мертвые обрушат солнце.