Песчаные замки

Он стоял посреди небольшой лесной поляны, где развернулась битва — страшная, кровопролитная, леденящая душу. В его распахнутых в молящем неверии глазах плескался тёмными волнами ужас, гонимый ветром боли, горечи, неподдельного отчаяния. Юноша смотрел куда-то вперёд, словно сквозь — взгляд его был до того рассеянный, будто покрытый пеленой; грудь сдавило чем-то тяжёлым, отчего сделать малейших вдох казалось невозможным, а где-то с левой стороны грудной клетки что-то отвратительно тоскливо поднывало и покалывало. Вероятно, сердце. Пальцы разжались сами по себе и меч выпал из руки, приземлившись на примятую траву с глухим звуком, однако для него это было совершенно бесшумно — он даже не почувствовал, что тяжесть с правой руки куда-то исчезла. Лань Сычжуя заметно потряхивало и было удивительно, как он всё ещё мог стоять на ногах. Но он должен был это делать. Даже не потому, что так надо. Не потому, что он обязан. Не потому, что вокруг целая стая лютых мертвецов, от которых несло самой что ни есть отвратительной вонью разложения и гнили. Не потому, что его товарищи погибали один за другим у него на глазах, ведь они не справлялись. Молодой адепт ордена Гу Су Лань сделал один шаг на ватных и слабых ногах, следом за ним ещё один и едва ли не распластался по земле, чудом удержав равновесие. В любой момент он рисковал упасть лицом в грязь и больше никогда в этой жизни не встать, однако именно поэтому ему пришлось собрать все оставшиеся силы в кулак и кое-как идти вперёд, не отрывая размытого взгляда от одной-единственной точки. Затем он сорвался на бег и буквально через несколько мгновений упал на колени, слегка проехавшись на них, перед бездыханным телом, не жалея своих некогда белоснежных одеяний, которые сейчас было просто не узнать. Ткань протёрлась от не самого нежного контакта с землёй и слегка порвалась, за секунды просочившись кровью, смешанной с грязью и пылью. Однако же ему было абсолютно всё равно на это — вероятно, даже и не заметил, — ведь это была лишь капля в море по сравнению с его общим внешним видом. От благопристойности, чистоты и невинности прославленного ордена на нём не осталось практически ничего. Юань медленно протянул руку к неестественно побледневшему лицу Цзинь Лина и дрожащими пальцами убрал испачканные стекающей по лбу кровью некогда шелковистые пряди волос, несколько неаккуратными, однако невероятно нежными движениями заправляя их за ухо. Затем он стал вглядываться в его лицо и жадно ловить каждый сантиметр кожи, едва касаясь кончиками пальцев, словно исследуя. Большим пальцем он невесомо провёл по нижней губе, вытирая струю тёмно-бордовой крови, тут же резко остановившись и судорожно убирая руку. Разве он мог прикасаться к молодому господину Цзиню, когда он лежал пред ним в таком состоянии? Разве же мог он прикасаться к его губам, разве мог смотреть, разве мог? Разве заслужил он это? Разве же не на его глазах один из этих тварей насквозь проткнул грудь молодого главы ордена Лань Лин Цзинь, точно в том месте, где должно быть сердце, вызывая хриплый, пробирающий до костей вскрик и такую скорую смерть? Разве же теперь он мог.. Глаза начинают краснеть и сильно щипать, однако Лань Сычжуй до последнего сдерживает себя, до побеления костяшек сжимая кулаки и не позволяя эмоциям выйти из-под контроля. Даже сейчас зачем-то держит эту маску благовоспитанного и прилежного ученика, делая судорожный вздох и замирая. Получается, откровенно говоря, до тошноты отвратительно. У Сычжуя кровоточит и болит при малейшем движении обширная рана, расположенная на левом боку, принося ему невыносимый дискомфорт и жжение; во время прыжка он неудачно приземлился и подвернул себе лодыжку, которая давала о себе знать простреливающей болью; куча царапин и ссадин не давали совершить полноценное движение, а измазанные кровью и грязью, разорванные в некоторых местах некогда белоснежные клановые одежды оставалось лишь выкинуть без сожалений. Единственное, о чём Лань Юань сожалел, так это о том, что это не он лежит сейчас бездыханным телом на земле. Вокруг него творился, наверное, самый настоящий ад на земле. Крики его товарищей, которые всё ещё стойко держались и не пали ужасающей смертью, жуткие рычания и странные завывания лютых мертвецов, лязг мечей, свист стрел, потрескивания не то веток, не то костей, звуки использованных талисманов, глухие удары, словно бы упало чье-то тело. Всё это сдавливало голову темноволосого, вызывая сильную пульсацию и звон в ушах. Однако всё ушло на задний план — и шум, и боль, и страх. Юань видел лишь тело перед собой и чувствовал лишь холод. В какой-то момент всё подозрительно затихло, впрочем, юноша не придал этому значения. Ему на миг показалось, что он просто напросто оглох. Может быть, так даже лучше — не будет слышать до тошноты ужасных звуков и собственных хриплых криков, которые так и рвались из его груди. Он глотал горечь, пытаясь избавиться от привкуса безграничной печали и сдерживать чувства, которые били в нём через край — он знал, что если даст себе хоть немного расслабиться и позволить выйти наружу тому, что он так упорно пытался удержать, то не сможет остановится. Ему слишком больно, слишком горько, слишком страшно. Он чувствует такую обжигающую сознание пустоту, от которой хочется биться в истерике и агонии, кричать до срыва голоса и сильнейшей головной боли, до безумия сжимая и оттягивая собственные волосы, к которым когда-то прикасались пальцы Цзинь Лина. В то же время он тонул в собственных чувствах — боли, печали, горе, сожалениях, панике, бессилии, злости на себя самого. <I>— Лань Сычжуй!!</i> В один миг у Юаня падают шторки. Он вдруг рвано выдохнул и резко схватил тело Цзинь Лина, тут же крепко прижимая его к себе и будто бы закрывая собой. Перед глазами всё начало расплываться и рябеть; слёзы мешали разглядеть мелькающие силуэты. Из уст голубоглазого юноши вырвался громкий всхлип, а по бледным, запачканным пылью щекам прокатились друг за другом две слезы. Лань Цзинъи кричал так отчаянно, словно был на грани истерики — хотя, скорее, он давно перешёл эту грань, — однако друг его не слышал. Он, сломя голову, кинулся вперёд, замахиваясь мечом для удара и лишь тревожная мысль о том, что он может не успеть, била по нём сильнее всех на свете существующих и не существующих бедствий. Он не мог потерять сегодня двоих самых близких людей. Просто не мог. Только не их. Юноша перецепился через обездвиженный труп лютого мертвеца и упал на колени, оперевшись об землю руками, и в этот же миг захлебнулся собственным криком, который, вероятнее, звучал как леденящий душу вопль. Не в состоянии пошевелиться, он с диким неверием и самым настоящим ужасом смотрел на то, как преображённая тварь стремительно приближалась к Сычжую со спины. Паника охватила всё его тело и он едва ли не тонул в ней с головой, тут же отвесив себе мысленную пощёчину. Он не выдержит смерти ещё одного товарища. Он никогда не простит себе своего бездействия. Никогда. Дрожащими руками он поднял меч с земли и следом поднялся сам, не теряя ни минуты, кинувшись вперёд. Он не успевал и понимал это, однако направлял все свои духовные силы в нужное русло, распределяя одну часть в меч, а вторую — в собственное движение. Юань почувствовал невероятную обжигающую боль на правом плече, которая тянулась аж до середины спины, словно бы его плоть горела живьём. На самом же деле всё было, наверное, даже хуже. По его спине тянулась рана, образованная из четырёх полос от когтей мертвеца, а на плече и вовсе плоть была оторвана. Юноша не выдержал и глухо вскрикнул, тут же кусая себя за губу, однако постепенно боль начинала утихать, меняясь на полное онемение. Цзинъи одним мощным ударом меча снёс голову мертвеца, не позволяя совершить ещё один удар, и оттолкнул его ногами в сторону, совершив переворот. Тут же ему пришлось отразить атаку другого, что надвигался прямо на Ланя, хотя уж куда медленнее. Силы были на исходе, уже слишком много потерь потерпели юные ученики, а нечисти словно не было конца. Надежды на спасение практически не было — несколько сигналов ордена Гу Су Лань и Лань Лин Цзинь было послано в небо долгое время назад, но подмога так и не прибыла. Местные жители жаловались на нечисть, что развелась в этих местах и не давала покоя, совершая нашествия на мелкие деревни, что были как раз на территориях, некогда бывших Цишанем, а со времён Аннигиляции Солнца принадлежащих крупным орденам. И так уж вышло, что именно эти земли принадлежали орденам Лань и Цзинь. По утверждениям простых людей, нечисть приходила из северной части леса, в той стороне, где находилось небольшое и давно высохшее озеро. По предоставленной информации, нечисть была низкоуровневая, тем не менее знатно пугала людей. Ситуация не предвещала ничего плохого и серьёзного, потому небольшую группу учеников орденов Гу Су Лань и Лань Лин Цзинь отправили на это, казалось бы, лёгкое, но ответственное задание. Не смотря на уговоры, даже юный глава ордена Цзинь изъявил желание самостоятельно разобраться с этим, и перечить ему если кто и осмелился, то повлиять на решение никак уж не мог. Однако то, с чем пришлось столкнуться адептам, совершенно не складывалось в одну картинку с тем, что рассказывали им жители ближайших деревень, которых они успели опросить. — Их слишком много! Мы не справляемся!! – кричал юный адепт ордена Лань Лин Цзинь, с трудом отбивая атаки сразу двоих лютых мертвецов. — Подать сигнальные огни! – скомандовал Лань Сычжуй и через несколько мгновений по небу разразился клановый символ ордена Лань — плывущие облака, — а следом и ордена Цзинь — "сияние средь снегов", — сигнал о помощи, означающий, что адепты находятся в серьёзной опасности. Ещё через какое-то время Цзинь Лин отправил в небо сигнальный огонь, принадлежащий ордену Юнь Мэн Цзян, однако на помощь им никто не спешил. Лань Сычжуй крепко прижимал к себе стремительно холодеющее тело, цепляясь за него, словно за своё спасение. Он дал волю чувствам, позволяя себе слёзы и всхлипы. В какой-то момент, абсолютно игнорируя всю боль, он слегка отстранился от Цзинь Жуланя и потянулся левой, не раненой рукой к своей голове. Несмотря на сильную дрожь в пальцах, юноша довольно быстро нашёл края своей лобной ленты и ловко развязал узел, удерживающий её на голове. Плавным движением лента опустилась на его ладонь и он медленно, словно это давалось ему с трудом, повязал её на предплечье возлюбленного, пустым взглядом оценивая свою работу. Не при таких обстоятельствах он хотел отдать свою лобную ленту, а вместе с ней — и сердце, Цзинь Лину. Мысленно кивнув, он вновь прижал тело к себе, на сей раз совершенно не намереваясь отпускать его куда-либо. Голова Жуланя мирно лежала на груди Сычжуя, а само тело — на его коленках, и если бы не внешний вид этих двоих, то можно было подумать, что Цзинь Лин просто погрузился в сон. Удивительно тихий и безмятежный. Спокойный и умиротворённый. Вечный. Лань Сычжуй уткнулся носом в тёмные волосы Цзинь Лина, пытаясь уловить запах, давно ставший ему родным. От него пахло кровью, грязью, смертью. Однако тонкий, едва уловимый аромат, принадлежащий исключительно ему, голубоглазый таки уловил. Его волосы всегда пахли различными маслами, каждый миг их встреч заставляя адепта Лань нервно перебирать ткань своих белоснежных одежд между подушечками пальцев. И вот сейчас, он слышал этот приятный аромат и начинал задыхаться. Задыхаться от собственного бессилия, слёз и гнева. По щекам Юаня безустанно текли слёзы, которые уже не было сил сдерживать — хотелось послать к чёрту всю благопристойность и закричать во всё горло, до хрипа и срыва голоса, головокружение и звона в ушах. Больнее уже точно не будет. Вдруг он замер, пустым взглядом вновь оглядывая лицо шатена, и судорожно выдохнул. Из его уст вырвался тихий звук. Юноша крепче прижал к себе уже прохладное тело и начал тихо-тихо напевать мелодию, которую, будь Лин жив, точно узнал бы. Сычжуй начал медленно раскачиваться на месте — вперёд, назад, вперёд, назад, — словно мать, которая баюкает своё дитя, успокаивая его. — Я.. – Цзинь Лин стоял на пороге и мялся, не решаясь ни пройти вовнутрь, ни сказать что-либо путёвое. Хотя бы причину своего визита. Однако, как говорил Сычжуй, ему не нужна причина, чтобы просто взять и прийти к нему — кареглазому здесь всегда рады. Да и самому Ланю было не то, чтобы любопытно, однако его сердце уже начало трепетать от одного только вида причины его бессонных и беспокойных ночей. Неважно, зачем — главное пришёл. — Молодой господин Цзинь? – с привычной ему ноткой беспокойства вопросил юноша, обращая взор своих голубых, словно то самое дно морское из сказок и легенд, глаз к вышеупомянутому. Цзинь Лин молчал, неловко поджимая губы, и теребил края рукавов своих золотистых клановых одежд, явно нервничая. Сычжуй слегка нахмурился — ну и чего он так переживает? Он ведь не чужой ему человек. Хотелось прильнуть к нему всем телом и сгребсти в свои цепкие объятия, погладить по спине, прикоснуться губами к тёплому лбу, чуть выше киноварной точки. Хотелось прошептать на грани слышимости, только для него, что всё будет хорошо. Что бы не тревожило душу юного адепта — всё пройдёт, он будет рядом и не позволит неприятностям или бедствиям сломать их волю, однако же темноволосый сидел на месте и не смел шевелиться. Казалось, словно он даже невольно затаил дыхание. — Я.. – снова начал Цзинь Лин и осёкся, глядя куда-то себе под ноги. Сычжуй терпеливо ждал, как вдруг тот резко поднял голову, сверкнув своим дерзковатым взглядом. — Я не могу уснуть. Лань Юань едва сдержал свой вздох. У Цзинь Лина бывало такое часто — его мучили навязчивые мысли и воспоминания, мешая очистить разум, успокоиться и уснуть, заставляя вздрагивать от каждого звука и шороха, а периодические кошмары добавляли головной боли и отбивали всякое желание вообще закрывать веки. Приглядевшись, голубоглазый действительно заметил изрядно вымотанный, измождённый вид и синяки под глазами оного. На сей раз он не сдержался от удовольствия недовольно поджать губы — было видно, что Жулань не спал несколько суток. — Иди сюда. – подозвал его Сычжуй и расправил ткани своих белоснежных одежд на бёдрах, убирая невидимую пыль и складки. И тот не заставил себя ждать или повторять дважды — послушно подошёл к юноше и сел рядом. Его тут же сгребли в цепкие объятия и невероятно аккуратно, словно он был какой-то хрустальной статуей, от неверного движения которая могла рассыпаться в руках, положили голову на колени. Сычжуй тут же с предельной нежностью развязал ленту в его волосах, распуская и зарываясь в них своими тонкими длинными пальцами. Шелковистые пряди Цзинь Лина мягко рассыпались на плечах, спускаясь на "траурные" ткани чужих одежд, что создало красивый контраст. А из-за лунного света, что пробрался к ним из окна, они отливали холодным золотом, невольно протягивая к себе взгляд и заставляя восхищённо замирать. Юный адепт ордена Лань Лин Цзинь уткнулся лицом в светлую ткань, скрывая от чужого внимательного взора горячие слёзы, пока его пряди любовно перебирали меж пальцев. Сычжуй всё видел и понимал. Однако всё, что мог сделать — лишь молчать. Он медленно наклонился к лицу Жуланя, щекоча его кожу прядями своих волос, и мягко поцеловал его в щеку, забирая с этим поцелуем и солёные слёзы того. Как бы он хотел забрать все его печали и порочные мысли, познать его боль и горечь; забрать хотя бы малую часть той ноши, что приходилось тянуть на своих плечах ему самостоятельно. Разделить его грусть, поделиться своим теплом и любовью, дать понять, что он не один. Что его любят и в нём нуждаются. Лань Юань оторвал внимательный взгляд от возлюбленного им лица и устремил его куда-то впереди себя, рассеянно моргая и словно думая о чём-то. В оглушающей тишине, что воцарила в этом месте, раздался тихий, размеренный голос, что излучал нечто неописуемое — не то тоску, не то горечь, не то искренние переживания и преданность. Сычжуй уже не в первый раз пел эту песню именно для него — мелодия сама лилась из его души, а слова слетали с языка, сплетаясь между собой в гармоничный поток, который не поддавался никаким описаниям. Эта песня только для них — ничьих более ушей не коснулась эта мелодия. И от осознания столь интимной детали пробирало дрожью обоих. Веки Цзинь Лина начали тяжелеть, на душе становилось чуточку спокойнее, не так тревожно, а сердце не стучало, словно обезумевшее. Прекрасный тихий голос Юаня было единственным, что могло привести его в чувства, что помогало справится, когда становилось совсем дурно, не было сил сопротивляться и держаться. Ни одни лекарственные травы, ни целительные чаи, ни снадобья не могли помочь справиться Цзинь Лину с его болью и переживаниями. Он потерял дедушку с бабушкой, отца, а следом — и мать, будучи маленьким, ничего не понимающим ребёнком. Всё, что осталось у него на этом свете — это дядя Чэн, который взял на воспитание крохотное дитя, и дядя Яо, с которым они виделись довольно редко. Оба были главами каждый своего ордена и, соответственно, заваленные делами глав'орденскими, не могли уделять ребёнку должного внимания. Как и не могли заменить ему мать с отцом. И вот он уже вполне себе взрослый юноша, который теперь должен был занять место главы ордена, однако легче не становилось отнюдь. Со временем боль не утихла, а, казалось, разгоралась лишь с новой силой. В своих снах он видел размытые образы — танцующий и управляющий мечом, которые потом сливались в единый силуэт, сплетались в нежных объятиях и манили, звали Цзинь Лина к себе. Он не видел их лиц, но знал — это они. Его родители. За свою жизнь он слышал слишком много гадостей о своей семье. Мол, Цзысюань не любил его мать и презирал всем сердцем, имел порочные связи с другими женщинами, не желая свою вынужденную супругу, а сам Цзинь Лин вообще был нежеланным ребёнком. А кто-то, помнится ему, посмел в лицо сказать, что он и вовсе был нагуляным где-то на стороне. Чего только не приходилось ему слышать в свой адрес, однако обидно было отнюдь не за себя, а за них. Юный наследник места главы ордена смутно помнил чьи-то слова: «Твоя мать была удивительной и самой лучшей. Готов поспорить, что она самая добрая и справедливая из всех. А твой отец.. Он искренне любил её, всем сердцем. И её, и тебя, А-Лин. Те взгляды, что они дарили друг другу и тебе нельзя спутать ни с чем». Сколько Жулань себя помнит, Цзян Ваньинь не любил говорить о своей погибшей сестре, да и о семье в целом, пресекая любые попытки разворошить эту тему. И он понятия не имел, кто же сказал ему эти слова, что раз за разом всплывали на периферии сознания. Однако от них определённо становилось теплее в груди. А ещё начинало щипать глаза. Нет, с возрастом не становилось легче совсем. Осознание того, что он действительно один, било по голове обухом и заставляло сердце болезненно сжиматься. Грудь сдавливало необъяснимой тоской, от которой хотелось кричать. Цзян Чэн не тот человек, что будет раскидываться своей любовью направо и налево. Дождаться от него ласки и заботы Цзинь Лину казалось просто невозможным, чем-то за гранью реального. Он выражал это своеобразным способом — изнуряющими тренировкам, строгостью и угрозами, пытаясь вырастить из него сильного и стойкого юношу, который сможет себя защитить. Он боялся потерять ещё и племянника, но они оба, видимо, не до конца понимали, что должны были делать, не осознавали элементарного. А ведь это всё, что нужно было юноше, чего ему так не хватало —любви, заботы и тепла подле себя, чувство нужности и значимости для кого-то. Всё, чего ему так хотелось — это простых тёплых объятий, чьего-то внимания и увлечения. Ведь гораздо лучше жить с осознанием того, что ты кому-то дорог, не так ли? Все привыкли называть его молодой госпожой в силу его характера. Но откуда же им всем знать, как тяжело на самом деле Цзинь Лину. Он хранил все свои чувства, эмоции, переживания и страхи в себе, тая тревогу глубоко в груди, скрывая всё за не наилучшим характером и раздражением. Он злился, таким образом скрывая свой страх и отчаяние; он хмурился, пытаясь унять дрожь в руках и ускоренное сердцебиение; он презрительно фыркал и отворачивался, ни в коем случае не позволяя себе слёз и слабости. И только рядом с ним — с Юанем, — он мог быть тем, кем есть на самом деле. Только ему он мог открыть свою душу. Только этот тихий голос мог принести ему спокойствие и такое долгожданное чувство тепла. Голос постепенно утих, вновь позволяя тишине вступить в свои права. Адепт ордена Гу Су Лань вновь склонился над лицом Цзинь Лина и улыбка сама по себе расплылась у него по лицу — тёплая, искренняя, нежная. Он слышал тихое сопение со стороны юноши, видел мелко подрагивающие реснички, приоткрый рот и лёгкий румянец на щеках; вновь одарил его мягким, практически невесомым поцелуем, что нёс собой всю любовь его сердца, принадлежащего только одному человеку. Пускай Цзинь Лин спит, думается ему в этот момент, пока пальцы вновь зарываются в мягкие и шелковистые волосы, перебирая прядь за прядью. Лань Сычжуй рассеянно и не моргая глядел куда-то вперёд, не прекращая своей песни, которая была посвящена только одному человеку. Словно одержимый, он, весь во рваных одеждах, покрытых грязью и кровью, прижимал и укачивал Цзинь Лина, чей внешний вид был ничуть не лучше, будто тот и взаправду просто спал, и от этой картины кровь стыла в жилах. Обширные раны его явно не волновали, впрочем, как и слёзы, которые бесконечными дорожками стекали по щекам и мешали обзору. Солёные, пропитанные болью и невысказанными словами, слёзы капали на его одежды и одежды Жуланя, мгновенно и жадно впитываясь в ткань. Голос сильно дрожал и ломался — Сычжуй явно пребывал в истерике, что с каждой секундой грозила перейти в настоящую агонию. Цзинъи не мог на это смотреть, да и не было времени — чёртовых мертвецов словно становилось всё больше, а вот адепты замертво падали на землю словно домино, один за другим. В какой-то момент он начал понимать, что больше не может. Его ноги дрожали и подкашивались, руки были изранены и натёрты до крови от длительного использования меча, а духовных сил и вовсе практически не осталось. Тело с трудом его слушалось, но он продолжал борьбу до последнего. Умереть, но сражаясь до конца, иначе зачем всё это? Однако не успел он и понять, что произошло, как оказался стоящим на одном колене и опирающимся об меч. Сил его поднять уже не было. Лютый мертвец был в паре шагов и уже тянул свои руки к шее молодого адепта и, что самое ужасное, он даже не мог ничего сделать. Безысходность и растерянность сковали его, не готового умирать прямо сейчас. — С.. Сычжуй.. — совсем тихо и хрипло произнёс Цзинъи, жмурясь и кусая себя за губу. Сейчас огрубевшие пальцы сожмут его горло и сломают напополам, вырывая из уст нечеловеческие булькающие звуки. На этом его жизнь будет окончена. Всё. Однако прошло несколько секунд, а никто так и не прикоснулся к его шее, не лишил его жизни. До сознания Лань Цзинъи не сразу дошли звуки гуциня. А когда осознание накатило на него волной, он резко распахнул глаза и увидел, что мертвец прямо на его глазах упал на землю. Ударная волна заставила всех подобных ему тварей сделать то же самое. Он обернулся и увидел его — эталон изящества, силы и благородства. В любой другой момент Цзинъи бы радостно заулыбался и поприветствовал его громкими возгласами «Ханьгуань-цзюнь!», однако данная ситуация не располагала для подобного рода любезностей. Лань Ванцзы обвёл поляну нечитаемым взглядом и остановился на Юане. Сердце его пропустило удар за ударом, а брови свелись к переносице. Он замер с гуцинем в руках, осматривая своего воспитанника и в мыслях ужасаясь его состоянию. От того, как отчаянно звучал его голос, переполненный вселенской скорбью и печалью, от того, в какой болезненной гримасе исказилось его лицо, у мужчины прошёлся холодок по спине. А скользнув чуть ниже, где на коленях юноши расположилось тело молодого главы ордена Цзинь, он и вовсе потемнел. Чуть опустив голову, он бережно убрал свой инструмент за спину, а затем сильно, до побеления костяшек сжал кулаки. Он как никто другой понимал состояние Юаня. В нём он с ужасом признавал себя, когда узнал о смерти Вэй Ина. И от осознания, что юноше пришлось испытать буквально то же самое, только ещё и собственными глазами видя смерть возлюбленного, Лань Чжаню становилось плохо. Внешне он оставался практически с тем же холодным выражением лица, разве что чуть искажённым в нечитаемых эмоциях, в то время как внутри него кипела буря. Сычжуя сейчас лучше не трогать, думается ему. Нужно время. Оно не поможет, нет, однако ему требовалось время для осознания и принятия. А пока.. Лань Ванцзы кивнул адептам, что прибыли с ним, и, кинув ещё один взгляд на Лань Юаня, сделал несколько шагов вперёд, направляясь к Лань Цзинъи. Тот вскочил на ноги, тут же едва пошатнувшись, однако довольно быстро восстановил равновесие и убрал свой меч в ножны, сложив руки в приветствии, однако не поклонился. Если он сейчас хоть немного наклонится, то упадёт на землю без чувств и встать более не сможет. Ванцзы это понимал, потому не стал ему ничего говорить, лишь кивнув головой в ответ. Потери были просто ужасающими. Из их небольшого отряда из старших учеников в количестве около двадцати людей в живых остались лишь четверо, включая Сычжуя и Цзинъи, и все были в тяжёлом состоянии. А то, что среди погибших числился юный глава ордена Лань Лин Цзинь... Это грозило сильным скандалом и тёмными временами не только для их ордена. Взгляд Лань Чжаня темнел с каждой минутой. С двумя адептами, прибывшими вместе с ним, он ходил меж телами погибших, устанавливая личности оных, пока ученики складывали их в ровные ряды. В какой-то момент мужчина резко остановился и тревожно замер. Цзинъи поймал его взгляд, в котором на миг отразился испуг. Лань Ванцзы не сразу заметил, как мелодия песни Сычжуя постепенно утихла, а сам юноша замер в одном положении, более не раскачиваясь в разные стороны. Заклинатель медленным шагом приблизился к юноше и увидел, как тот низко склонился над Цзинь Лином. Он положил свою ладонь ему на плечо и тут же почувствовал тяжесть — Юань начал падать назад, благо, что мужчина держал его. Ванцзы присел рядом, не брезгуя грязью и приобнял того за плечи, стараясь не прикасаться к ранам; голова Сычжуя отклонилась назад и теперь мужчина мог видеть мёртвенно-бледное лицо, обескровленные уста и закрытые веки. Панически пытаясь нащупать на его шее пульс, он замер и сжал челюсть, сильно зажмурившись. Он держал на руках своего мёртвого сына. Не уберёг. Не успел. Не спас. По бледным, словно мел, щекам мужчины прокатилась кристальная слеза, которая дошла до подбородка и упала на воротник клановых одежд, в один миг впитываясь в ткань. В последний раз он позволял себе эту слабость в виде слёз, когда.. Погиб Вэй Ин. И с тех пор его не было, а отчаявшийся нефрит ордена Гу Су Лань смирился. Как и тогда, он не успел. Как и тогда, он потерял частичку себя. Их с Вэй Ином ребёнка, как Лань Чжань успел окрестить Юаня, и племянника, ведь несмотря ни на что, У Сянь оставался Цзинь Лину дядей, пусть не родным. Цзинъи упал перед ними на колени. Он до крови кусал губы, сдавливая крики и всхлипы, бесшумно рыдая и проклиная всех. Чёлка прикрывала его опухшее и раскрасневшееся от слёз лицо, его плечи дрожали, а пальцы с силой впивались в землю, на которой лежали тела его товарищей. Его пустой взгляд, коим он рассеянно смотрел на своих друзей, был столь омертвелым и тусклым, что казалось, словно они принадлежат не ему вовсе, а какой-то кукле. Неживой. Ненастоящей. Он задыхался в истерике, захлёбывался и давился слезами и обидой, корчился от боли, но не физической, а душевной. Юноша упал на землю и лбом уткнулся в землю, неразборчиво, словно в бреду, шепча «А-Юань, А-Юань.. А-Лин!! Нет.. Нет, нет..» Сегодня он потерял двух своих самых близких людей и всем сердцем жалел, что не лежал мёртвым телом рядом с ними. Когда из тьмы ночной вдруг возник запыхавшийся глава ордена Юнь Мэн Цзян, встревоженный посланием сразу несколько сигнальных огней и прекрасно осведомлённый о ночной вылазке в эти места своего племянника, воздух словно сжался. Юнь Мэн был дальше Гу Су от этого леса, потому, к сожалению, Цзян Чэну понадобилось больше времени на преодоление пути сюда. Когда его взгляд почти сразу наткнулся на бездыханное тело Цзинь Лина, над которым склонился мёртвый Лань Сычжуй, он замер, словно окаменелая статуя. «Нет.. Нет, нет, нет!!» В глазах Цзян Чэна вдруг потемнело, а голова закружилась; он осел на землю и, с остервенением впившись пальцами в собственные волосы, не ведая себя, громко и надрывно закричал. От этого леденящего душу вопля всколыхнулись ветви и стало будто холоднее. Воздух словно бы исчез из лёгких, а всё вокруг наполнилось фиолетовыми разрядами молнии. Последний родной ему человек мёртвым, холодным телом лежал перед ним. Цзян Чэн больше никогда не услышит недовольные возгласы и фырканья. Не услышит свиста, крика «Фея, ко мне!». Не увидит надменного и недовольного лица племянника. Не сможет лицезреть его сонное и заспанное лицо или же пригрозить ему переломать ноги. Всё, что составляло его будни и восполняло картину жизни. Детали, без которых его жизнь будет уже невозможной. Всё, что чувствовалось сейчас — это удушающая пустота и отчаяние. Всё разрушилось просто на их руках.