приходи ко мне на годовщину нашей смерти.

      pov charlotte.

august 20, 1998       «Раннее утро, когда солнце только-только встаёт; и рассвет, как красное покрывало, накрывает небесное пространство; и слабые солнечные лучи ещё не могут прогреть землю, но уже могут разорвать ночную паутину холода — лучшее время суток. В воздухе оттаивает застывшая прохлада ночи, это время для меня вообще ассоциируется с мертвенно-морозным страхом, когда почти всё живое спит, а значит, бодрствует только что-то иное. Я довольно склонна к вере в мистику, хоть и стараюсь не терять рассудительность, и отдаю приоритет рациональности, но иногда можно объяснить не всё. И вот, наступает утро, это для меня облегчение. Я могу раздробить все промежутки дня на своё значение: ночь—страх и застывший в жилах ужас, утро—надежда и облегчение, день — равнодушие и потеря в толпе, вечер — тоска и предзнаменование плохого.       «Тебе уже 21», — говорили они. «Ты уже должна выйти из скорлупы детских страхов и подростковых загонов», — говорили они. «У тебя мало опыта, который, ты, впрочем, и не заработаешь. Ты ничто и никто», — говорили они. Говорили они, переваривала я. Почему рядом не оказалось доброй феи-крёстной, которая бы махнула палочкой и я, став принцессой, слиняла бы на бал, и больше б никогда не вернулась в ту ветхую хижину, где меня сделали пиньятой на пьяной вечеринке? Почему на этом празднике жизни для меня нет ни праздника, ни жизни? Почему, в конце концов, не оказалось человека, который бы промыл мне мозг, а потом, как спутник в огромной мантии, указал верный путь, или просто то, с какими людьми драгоценные минуты, часы, дни и года превратятся в прохождение всех кругов Ада.       Приподнимаюсь на локтях. Волосы, уже потерявшие былой блеск, спадают на лицо и грудь; рёбра с каждым днём проглядывают через кожу всё сильнее, что, кажется, скоро разрежут это белое тонкое полотно с множеством родинок и одним огромным уродливым шрамом; за последний месяц своей «великой депрессии» я не помню, чтобы выходила из дома. У меня скоро начнутся занятия в институте, и последний месяц каникул превратился в месяц бессонницы, апатии и полного молчания. Да-да, я не чатилась, не отвечала на звонки, не разговаривала с отцом. Изредка, в самые страшные моменты исступления и агонии, я как заговорённая что-то и твердила, но эти слова я уже не помню, как и сам припадок. Отец ласково называл меня «припадочной», но я-то понимала, что никакой ласки и доброты в этом нет, а слащавый тон ничего толком не означал.       Сегодня 20 августа 1998 года, 5 часов утра, и я говорю, что мне нравится число 20. Я бы хотела сделать его датой своих самых счастливых моментов, и умереть непременно 20 числа какого-нибудь весеннего месяца! Я бы хотела 20 лучших друзей, посетить 20 стран, посмотреть залпом 20 длиннющих фильмов и знать наизусть 20 огромных поэм, обязательно декламируя под 20 сортов вина. Я хотела этого раньше. Сейчас же я не хочу ничего, даже вставать с постели, которая стала мне обителью, защитой от хищного мира, но и тюрьмой одновременно. Отец меня совсем не видит, а оно и к лучшему. За всё лето я прочла пару книжец, но все они наводили на меня страшную тоску. Иногда я наливала себе чёрного бразильского кофе, крутила самокрутки из чудного колумбийского табака, садилась за прекрасный английский стол и бралась за занимательный процесс французского и немецкого языкознания — видно, как я люблю акцентировать всё на национальном уровне, всё это мир и самобытные культуры. Я планировала изучить романо-германские языки, затем древние, а потом, может, и эсперанто. А затем так же выкурить хорошего табаку, опрокинуть пару рюмок ликёра, написать душещипательные письма всем, кого знала, встать на табуретку и окончательно и бесповоротно отдать себя объятиям петли.       Шло 20 августа. Я жила» ***       august 30, 1998       Что ж, сегодня ко мне домой пришёл мой только-только приехавший знакомый из института. Наша группа педагогов-филологов не особо пестрит мужчинами, их около 5 человек, а девушек в два раза больше. Ах, девушки, я наблюдаю за вашими летящими походками, волосами цвета пшеничных полей или, наоборот, вороньего крыла, улавливаю тонкий шелест платьев и нотки цветочных духов — всё это пробуждает во мне такую детскую радость и нежность. Иногда мне правда нравится и хочется жить, просто ради таких моментов. Итак, Кей, спасибо, что подбодрил, хоть и откровенно лез не в своё дело и нарушал мои границы, ты дал мне пинок под филейную часть тела, что я стала приводить себя в порядок, вышла с тобой до соседнего парка и просто дышала свежим воздухом. Надеюсь, в институте ты не будешь дикарём, который публично и глупо выставит меня перед всеми невесть чем. Такие утырки в конце концов сами станут лузерами и будут подвергнуты ого-го каким насмешкам. Карма.       Мне бы хотелось вернуться в школьные времена. Обычно школа для меня, простой учащейся, была скукой смертной. Я не могла расправить плечи, как Атлант, и не могла веселиться как заядлая тусовщица. Обычно мне самой приходилось искать себе компанию, но я была довольно привередливой. Те спортсмены для меня как мешки с мышцами и постными смехуёчками, эдакие ходячие куски ветчины в кепках и модных кроссовочках; вон те любители техники, ботаники и мат. анализа уж слишком заносчивые индивидуалы; вот те фрики обязательно потребуют мою кровь и плоть какой-нибудь девственницы с 20-летним опытом секса; те девчонки слишком громкие, вот те слишком уж медлительные… Короче, друзей было мало, а в компаниях я практически не бывала. Плохо или хорошо это? Не знаю. Сейчас бы я ужилась с кем угодно. Я иду работать в школу, и уж точно знаю, что там иерархия была и будет, как бы то не прискорбно. Иерархия место быть не имеет, а уважение и терпение — ещё как. Но всё это не более, чем утопия. К сожалению, вариант с строгими классными дамами, которые в своих вырвиглазных костюмах канцелярским голосом вещают неинтересную теорию, а потом какой-нибудь сын богатых родителей или спортсмен управляет всей внеклассной жизнью — устойчив, и это никуда не годится.       Я планирую встретить личностей, тех, кто засядет мне в голову прочно-прочно. И я чувствую, что эта работа изменит всё.» ***       Звонкая трель телефонного звонка нарушает безмолвие в моём обиталище. Хочется зажмурить глаза, ведь громкие звуки нещадно бьют по черепной коробке, заставляя мысленно проклясть звонящего. Не спеша откладываю ручку, поворачивая голову в сторону, где лежит мобильник. Через мгновение до ушей доходит звук упавшей на пол ручки, отчего мне в очередной раз начинает казаться, что неудачи преследуют даже в таких малозначительных вещах. Наплевав на произошедшее, я цепкой хваткой беру телефон и быстро опускаю взгляд на экран. При виде имени звонящего в голову начинают вторгаться мысли о возможности проигнорировать звонок. Не уверена, что звонят мне с добрыми намерениями. Я игнорировала всех своих знакомых явно больше недели, и более чем заверена в том, что никто меня за это по головке не погладит. Прикусив щеку изнутри, я подношу дрожащий палец к кнопке принятия вызова и нажимаю на него, готовясь к худшему.       — Алло? — медленно облокачиваюсь на слегка потрепанное кресло, слегка отстранив телефон от уха. Не дай Бог мой приятель решит громко возмущаться без приветствий. В трубке слышится неясное шипение, больно бьющее по слуху. В который раз начинаю сомневаться в том, что брать трубку было верным решением.       — О-оу, многоуважаемая Шарлотта все-таки соизволила ответить мне на звонок? — заговорчески произносит собеседник, заставляя меня непроизвольно сцепить зубы так, чтобы не выдать необдуманное оскорбление. Раздраженно вскидывая брови, стараюсь унять нарастающее чувство недовольства, оправдывая это бестактностью собеседника. И знает же, как вывести меня из себя. Иногда всерьез кажется, что он — бельмо на глазу, которое везде только усугубляет мое и без того печальное во всех смыслах состояние.       — Я просила не называть меня полным именем. Ты же знаешь, как мне это не нравится, — произношу на выдохе, надеясь унять свое желание через телефонный провод расцарапать физиономию звонящего. Краем глаза замечаю, как на небе начинают сгущаться тучи, предвещая скорую бурю. Из трубки доносится насмешка, от которой так и хочется выпалить что-нибудь яростное. Вообще, иногда в голову прокрадываются мысли о том, что для некоторых людей полезно было бы обзавестись куклой Вуду. Уверена, что мне пригодится несколько… Десятков, пожалуй, сойдет. Во время разговора так и хочется, чтобы под рукой оказалась та самая, желанная кукла Вуду. Возьмешь её, ткнешь пару раз иглой в руку, и доволен. Доволен тем, что действующая на нервы личность сейчас явно испытывает на себе несколько неприятных чувств. Думаю об этом, аж улыбка на лице появляется. Но все иллюзии мгновенно рушатся, когда я вспоминаю, что под рукой у меня куклы не имеется, а человек на том конце так и норовит подорвать мое спокойствие. — Ради чего ты вырвал меня из ритуала самобичевания?       — Ты забыла про сегодняшний визит к декану, — мысленно пытаюсь восстановить прошедшие за несколько дней события, но память упорно дает сбои при малейшей попытке вспомнить что-то про визит к декану. Либо это очередной мой проёб, либо Кей решил подтрунить надо мной, чтобы в который раз добиться от меня напрасного растрачивания собственных нервных клеток. Хмурю брови и невольно начинаю прикусывать отросший на большом пальце ноготь. Дурная привычка. Не знаю, правильное ли решение я приму, но стоить спросить у моего собеседника о том, что ему известно об этом. Быть может, мои таблетки выдали странный побочный эффект в виде частичной амнезии, но я упорно заверена в том, что никакого визита к декану у меня быть не должно было. Давно знала, что стоило бы смыть эти чертовы таблетки в унитаз.       — О чём ты? — замечаю, что еще немного, и мой ноготь на большом пальце может полностью сломаться. Тут же одергиваю руку от лица и искривляю гримасу в мнимом отвращении. Чувство усталости осторожно накрывает меня плотным полотном, намекая на то, что даже короткие разговоры могут стать нудными всего лишь в одно мгновение. Понимаю, что жутко утомилась, но тут же стараюсь откинуть это осознание дальше, ведь мое бессмысленное продавливание углублений на собственной кровати не отнимает ни капли энергии.       Да, именно этим я занималась и занимаюсь последний месяц своего отдыха от учебы — метаю бисер перед свиньями. Лучше отдыха не придумаешь, честное слово. На том конце слышится раздраженный выдох, и я вновь понимаю, что на меня может обрушиться воз с кучей высказываний о моей безответственности.       — О практике. Тебе напомнить еще раз? — состояние, словно меня окатили ведром холодной воды, выводит из постоянной прострации. Практика в школе, к которой я отчасти готова, даже при всей моей уверенности нагоняет ощущение странной паники. Если быть точнее, я до сих пор уверяю себя в том, что ничего страшного в ней нет, но спрятанная под тысячью замками сущность всё равно с пеной у рта твердит, что стоит опасаться позора, который в любой момент может меня настигнуть в стенах учреждения. Нервно сглатываю, когда тело начинает поражать мелкая дрожь. Хочется агрессивно выбить из собственной дурной головы всё то, что мешает мне принять способ разрешения в пользу того, что практика — не такая страшная вещь, которой её кличет мой внутренний параноик. С трудом отшвыриваю ненужные мысли, стараясь повысить концентрацию на разговоре. Собеседник, видимо, заметивший мое странное безмолвие, решает продолжить собственный монолог, чтобы не слушать полчаса ничем не нарушаемую тишину. — Он собирал согласия с нас сегодня, — мысленно я облегченно вздыхаю, прямо-таки камень с души. Думаю, что мое отсутствие можно напрямую посчитать за отказ от практических занятий. С одной стороны, мой скрытый параноик доволен счастливой случайностью, но в то же время хочется вновь начать бранить себя за непунктуальность и забывчивость. — Так вот, так совпало, что нас с тобой отправили в одно и то же учебное заведение, — вопросительно выгибаю бровь, словно мой собеседник может увидеть данный жест даже на расстоянии. Еще раз осмысливаю происходящее, чтобы точно удостовериться в том, что это не медленно протекающие умственные процессы, а всего лишь моя невнимательность.       — Погоди, — не в силах больше самостоятельно обдумывать высказывания своего товарища, я отодвигаюсь от спинки кресла и, нахмурившись, начинаю изображать статую мыслителя. — Если я не присутствовала, то, по сути дела, меня должны причислить к несогласным. Почему тогда я вдруг соглашаюсь, несмотря на собственное отсутствие, да и еще попадаю с тобой в одно заведение? — абсурдность погружает меня в дебри собственного разума, заставляя сомневаться в каждой мысли. В очередной раз хочется обвинить во всем безответственного декана и преподавательский состав, который порекомендовал меня в качестве отличного будущего педагога, но я притормаживаю с выводами, решившись дождаться ответа на собственный вопрос от Кея. Как никак, он присутствовал на недособрании, и явно знает больше меня.       — Потому что я подписал согласие за тебя, недалёкая ты моя, — раскрываю рот в немом удивлении, готовясь выдать очередное непотребство. В который раз за весь наш короткий разговор Кей умудряется выпустить моего разъяренного хищника из клетки, самостоятельно пихая себя на растерзание. Глубоко вдыхаю, морально пытаясь укротить свою любящую язвить натуру. Не спорю, если решусь в который раз полоснуть Кею по сердцу — сделаю это весьма заслуженно.       Я не помню тот день, когда мою дрянную душу потянуло на необдуманные поступки, один из которых дал росток и превратился в долгую дружбу на протяжении… Двух лет, скорее всего. Но отчетливо помню то, что голову с моими принципами снесло основательно. И даже не по той причине, что я впервые за несколько лет, держа огромный воз неудавшихся попыток завести знакомства за спиной, заключила дружеские отношения с очередным парнем-не-совсем-обалдуем. Дело в том, что с самых моих ранних школьных лет контакты с ровесниками не задавались от слова совсем. В начальной школе много девочек со смешными растрепанными косичками подсаживались ко мне во время перемены, отвлекая от чирканья непонятных загогулин на полях рабочей тетрадки, и спрашивали моё имя. Моя привередливость, от которой и следа не осталось на данный момент, пускала корни аж с тех времен, так что я упорно отшивала, если так можно выразиться, надоедливых одноклассниц, оправдывая это мнимой занятостью. Под занятостью я имела в виду то же черчение непонятных узоров в тетради.       Так вот, вернемся к нашим баранам. В момент, когда я осознала, что один случайный разговор успешно перерос в некий подвид дружбы, было уже поздно возвращаться к установленным с раннего возраста принципам по поводу ограниченного круга общения. Ограниченным кругом общения для меня являлись родственники. И всё. Тогда-то всё и полетело по наклонной. Кей оказался не таким уж и пушистым после нескольких месяцев упорного завоёвывания моего расположения. Если быть точнее в этой ситуации, то по выходным имела место быть наша «древняя» традиция — наезжать на бутылочку. Или на несколько бутылочек. Это уже по настроению. С этого можно было бы начать историю «Как я стал алкоголичкой», но мой подёрнутый спиртным рассудок, совершенно потерявший все способности к обдумыванию, кое-как выжал из себя довольно избитую и часто повторяющуюся в моей жизни фразу — «Пора завязывать». И действительно. Через несколько дней и пару сотен неудачных попыток попросить своего собутыльника дать мне месячную передышку у меня получилось отделаться от первой стадии пристрастия к алкоголю.       И после этого я окончательно убедилась в том, что не так-то прост на первый взгляд мой новый товарищ, норовящий при каждом удобном случае пропустить по рюмке. Даже если бы я захотела оправиться от токсичного общества Кея, мне бы не удалось это сделать хотя бы из-за того, что он лип ко мне, как банный лист к заднице: таскался за мной по универу, дожидался после нудных лекций и часто наведывался ко мне в обиталище ранним утром. Чувствовала себя жертвой неудавшегося сталкера.       — Хернандес, черт тебя дери, ты…       — Никаких возражений и слышать не хочу, дорогая, — парень бесстыдно прерывает начало моей гневной тирады, заставляя меня укротить внутреннего зверя. Ожидания мгновенно рушатся о звуки монотонных гудков, оповещающих об окончании разговора.