Цель

Штат Южная Дакота, 1975 год «Он жил для того, чтобы это однажды спеть: «Есть только дорога, все остальное — смерть». Я вдруг замечаю, что вижу мир сквозь прицел. Возможно, грех, зато у меня есть цель» (Кошка Сашка) * * * Когда это случилось в первый раз, Джеки мало что запомнил. Вернее, пытаясь вспомнить, как всё было, он соскальзывал в какой-то чёрный водоворот страха, стыда и боли. Ему было шестнадцать лет, и его мать только что похоронили на кладбище при церкви Всех Святых. Немногочисленные друзья отчима и соседи собрались в доме семьи Шульц на поминальный ужин. Джеки в топорщившемся тёмном костюме, взятом напрокат, стоял возле стола, куда все складывали принесённые закуски, и неловко бормотал: «Спасибо, спасибо» в ответ на такие же неуклюжие соболезнования чужих людей. Отчим стоял рядом с ним в таком же помятом костюме, огромный, грузный и мрачный. Он поселился в их доме всего полтора года назад, и Джеки всегда его сторонился. Едва ли они перекидывались хотя бы парой фраз в день. Но других родственников он не знал. Мать умирала от рака легких медленно и мучительно, кашляя кровью с зимы. Она совсем иссохла, стала похожа на дряхлую старуху. Так и сказал ему пьяный отчим, найдя его поздно вечером в конюшне, куда Джеки забился, чтобы нареветься вдосталь. Мол, твоя старуха мне год не давала, зачем же я тогда женился? А ты сопляк смазливый, и мне без разницы. Джеки сперва его не понял, а потом сопротивлялся, как пойманный зверёк. Когда отчиму надоела эта возня, он вырубил Джеки ударом кулака в висок и взнуздал сорванной с гвоздя уздечкой, чтобы тот не кусался. Дальше был чёрный провал, а очнувшись, Джеки кое-как доковылял до шоссе и уехал на подобравшей его попутке куда глаза глядят. Он бродил от одного ранчо к другому, выпрашивая или воруя еду, ночуя на сеновалах и в сараях, покуда его не поймали полицейские и не вернули отчиму. Джеки ничего им не рассказал. Он обмирал от ужаса, предчувствуя грядущую расправу, но невыносимый стыд обжигал его при мысли, что о случившемся узнает кто-то ещё. Хотя он готов был бежать за удалявшейся полицейской машиной и молить, чтобы его отправили в тюрьму. Во второй раз отчим ещё и выпорол Джеки за побег. А когда он валялся на лошадиной попоне, словно корчащийся под лопатой червяк, отчим раскалил в костре клеймо, каким ковбои метят скот, и впечатал ему в ягодицу. Чтобы запомнил, чей он и кому принадлежит. И ещё добавил, пока Джеки выл от боли: «Тебе всё моё добро останется, так что терпи, щенок». На третий раз — через два дня — Джеки отчима убил. Вернее, сопротивлялся так отчаянно, что тот попятился и грохнулся в раскрытый погреб, откуда только что доставал связки кукурузных початков. Дело происходило в кухне. Трясясь всем телом, парень подкрался к чернеющей в полу дыре и заглянул внутрь. Отчим лежал внизу бесформенной тёмной грудой и не шевелился. Джеки рванул в прерию, к пасущимся лошадям, около них и просидел до утра в каком-то болезненном оцепенении. Утром его отыскали полицейские, которым позвонил почтальон. Увидев, что дверь дома Шульцев распахнута настежь, тот заглянул сперва в кухню, потом — в погреб, и нашёл тело Шульца-старшего, при падении сломавшего себе шею. Джеки твердил только, что всю ночь провёл на пастбище и домой не заходил. Он ждал, что его отправят в приют, но в Монтане отыскалась троюродная сестра матери, тётка Сара, высокая, молчаливая, сухопарая женщина. Она согласилась переехать в опустевший дом и присматривать за осиротевшим племянником. Тот снова пошёл в школу, где начал бешено и с наслаждением драться, благо было с кем. Обнаглевшие краснокожие подонки разгуливали по коридорам разукрашенными и с перьями в волосах. Да ещё и с надписями «Красная сила» на куртках. Дикари как есть. С их вожаком по кличке Певец, который горазд был орать под гитару странно бередившие душу песни, Джеки и схватывался остервенело, один на один, — обычно на спортплощадке за школой, пока другие старшеклассники толпились вокруг и азартно вопили, заслоняя драчунов от взоров учителей. И однажды, вот так перекатываясь в рыжей пыли, вцепившись в Певца изо всех сил и ощущая под собой его крепкое худое тело, Джеки почувствовал жестокий и стыдный жар в паху. К счастью, никто этого позорища не заметил. Джеки не вынес бы, если бы вокруг заорали: «Глядите, пидор залип на парня!» Он торопливо отпрянул, разжав руки, и тут же получил от ничего не подозревающего Певца хорошую зуботычину. А потом появился учитель и дерущихся растащили. Джеки и Певец разошлись, огрызаясь друг на друга, словно волчата. Джеки люто возненавидел этого наглого краснокожего стервеца с его бесшабашной ухмылкой и дикарскими песнями, пропади он пропадом! Но ещё сильнее Джеки ненавидел себя. Он оказался таким же пидором, как его поганый отчим! Окончив школу и получив свободу и деньги, Джеки поехал в Рапид-Сити, где пустился во все тяжкие. Он пил, играл в покер, бродил по стрип-барам, где снимал шлюх. С ними у него что-то получалось. Но чего-то всё равно не хватало. В постыдных мокрых снах ему мерещился Певец — с гривой чёрных нечёсаных волос и литыми мускулами. И тогда он решился снять на ночь парня-проститутку, который с жеманной хитрой усмешечкой осведомился, нижний он, верхний или универсал. Джеки вопроса не понял, и паршивец снисходительно расхохотался. Но потом наглядно продемонстрировал все свои умения. Когда оба в очередной раз отдыхали, развалившись на постели, парень всё с тем же глумливым смешком поинтересовался, откуда у Джеки клеймо на заднице. Из-за этой проклятой метки тот ни разу не мылся при всех в душевой школьного спортзала. Но ведь в Рапид-Сити его никто не знал. Шлюхи делали вид, что ничего не замечают, а этот посмеялся, осведомившись, кто же был его пастухом. Сорвавшись с катушек, Джеки врезал ему кулаком под дых и молотил до тех пор, пока не устал. Потом вывернул на ковёр рядом с бесчувственным телом свой бумажник и сбежал из мотеля. Господи Боже, да с ним действительно всё было не так! Он невидяще смотрел в стекло автобуса, увозившего его домой, и беззвучно ревел. По стеклу тоже катились струйки дождя. Джеки не представлял, что ему делать, но в Рапид-Сити за продажной любовью больше не ездил. Он начал хозяйствовать на своём ранчо — ему всегда были по душе лошади — и вступил в отряд волонтёров шерифа, помогавших властям прижимать к ногтю обнаглевших дикарей-лакота. Так он получил возможность снова столкнуться с Певцом — уже как рейнджер, облечённый властью над его жизнью. И смертью. * * * Старый пикап, взятый в Индейском Центре, заглох на грунтовой дороге за пару миль до Мэндерсона. Певец устало чертыхнулся, достал из бардачка фонарь и спрыгнул на землю. Холодный ветер с предгорий Паха Сапа тут же взметнул ему волосы, заставив скрутить их в узел и поднять воротник куртки. Хуже некуда — в темноте, почти на ощупь, ковыряться в брюхе разваливающейся колымаги. Час, не меньше, продрожишь на ветру. Так, ну а вот это было хуже всего... Не оборачиваясь, Певец услышал, как позади заскрежетали тормоза подъехавшей машины. Одной и второй. Захлопали дверцы, приглушённо и возбуждённо загудели голоса. Охотники обрадовались добыче? Да, так. Вряд ли они остановились тут, чтобы помочь краснокожему починить его заглохший у обочины рыдван. Как они узнали, что он здесь проедет? Караулили? Или кто-то сболтнул? Что ж, им повезло. А вот Певцу — нет. Сотню лет назад, перед своим последним сражением, Ташунка Витко, военный вождь лакота, сказал: «Сегодня хороший день, чтобы умереть». Угасающий над горами день мог стать таким и для Певца. Родившись индейцем в Южной Дакоте, ты носишь на спине мишень. Всегда. Даже если не стягиваешь демонстративно волосы налобной повязкой, не надеваешь куртку с вызывающей надписью «Красная сила» и вообще ведёшь себя как образцово-показательный Дядюшка Том-Том, Дядя Томагавк, пляшущий для белых туристов у стилизованного тотемного столба за пару баксов. Убивали и таких. Просто потому, что краснокожие. Но если ты — смутьян из Движения американских индейцев… Если встреваешь в каждую заварушку, затеянную белыми ранчеро и боссами горнорудных компаний, желающих отобрать у лакота их землю… Если колесишь по резервации, распевая крамольные песни про беспредел полиции и продажность племенного Совета, про Ташунку Витко и всевидящих духов, живущих в Паха Сапа, священных Чёрных горах… то просто удивительно, что ты ещё жив. Даже если тебе всего девятнадцать. Про духов, которые помогают, когда их попросишь, потому что они — нагийа, души павших лакота, сидящих вокруг Бесконечного огня, Певцу рассказывал дед, сам не так давно ушедший туда, откуда не возвращаются. Но никакие духи-нагийа не помогут, если наступил твой день, чтобы умереть. Певец отчётливо вспомнил, как в феврале хоронили Ричи Чёрного Волка. Мела позёмка. В мёрзлой земле с трудом выдолбили могилу. Элис, молоденькая жена убитого, безмолвно стояла рядом, поношенное пальто не скрывало её округлившегося живота, редкие снежинки таяли на разметавшихся по плечам волосах, в юбку вцепился малыш, едва научившийся ходить... Его широко раскрытые глаза были полны страха и недоумения. Когда-нибудь он вспомнит эти минуты… Звенели кирки, ударяясь о камни. Звенел погребальный тоскливый напев. Убийц Ричи так и не нашли. «Смерть — вот образ нашей жизни В резервации лакота. От ножа, дубинки, пули Гибнут те, кто за ДАИ. Не успев понять, в чём дело, гибнут дети и старухи. И никто не знает точно, Сколько будет в списке мёртвых…» Он сложил эту песню — получается, что про себя самого. Певец выдохнул и резко повернулся. И в ярком свете фар увидел, что из подъехавших машин вышли пятеро. Все — сыновья владельцев богатых ранчо. Все — белые, васичу, как испокон веку называли бледнолицых лакота. Все — добровольные помощники шерифа, а попросту — бандиты, получившие возможность вволю охотиться на краснокожих, как в старые времена. Ловить, издеваться, избивать до полусмерти… Шакалы, пьянеющие от запаха крови. И Певец знал каждого из них. Они были его ровесниками, учились в одной школе. Джеки Шульц, чуть ли не ежедневно дравшийся с ним на школьной спортплощадке. Эл Морган. Бен Фергюсон, со своим прикатившим из Миннеаполиса двоюродным братом Томми. И Кенни Питерс. Вот уж кому не следовало здесь находиться, совсем ведь ещё сопляк, на год младше Певца. Тихий, забитый. Решил, что станет крутым, поохотившись на индейца? Или это его папаша так решил, записав сына в отряд рейнджеров шерифа? Что ж… ладно. Уоштело! Оружия у Певца при себе не было, даже ножа. Но просить пощады он не собирался. Лакота пощады не дают и не просят. К нему подступали медленно, Шульц глумливо ухмылялся, взвешивая в руке кастет, Эл Морган косился исподлобья. Кенни смотрел растерянно и словно непонимающе. От всех разило сивухой. Поддали для храбрости, что ли? Хорошо хоть, Певец никого больше не взял в эту поездку — а ведь Дэнни Бычок напрашивался с ним. Но тут и вдвоем было бы не отбиться. А так — всё достанется ему одному. Всё. Певец прыгнул в сторону, в темноту. И принял первые удары. Ничего, драться мы умеем, что-что, а это умеем, научены... Нате, получайте! Ещё? И ещё! Он спотыкался, уворачивался, оступался, бил и бил наотмашь, не щадя, расшвыривая нападающих под бессвязные вопли и матерщину... И он отбился бы, наверное, но тут Шульц, в очередной раз сбитый им с ног, вскочил и, сплёвывая кровь, метнулся к своему «роверу». Лихорадочно пошарил там, доставая дробовик. И выпалил почти наугад, едва дождавшись, когда его дружки рассыплются в стороны. Но не промазал... Певец пошатнулся, схватившись за обожженное болью плечо. Дробь вошла кучно, перебив правую ключицу, и рука враз онемела, повисла плетью. По ней, капая на землю, заструилась тёплая кровь. И тогда, торжествующе взвыв, все кинулись на него стаей. Били без устали. Топтали ногами, мешая один другому, матерясь и сопя, пока не раздался отчаянный вопль: — Хватит! Сквозь кровавый туман, заволакивавший глаза, Певец увидел, что Кенни Питерс повис на плечах Шульца, пытаясь оттащить его в сторону. Но тот легко стряхнул мальчишку, пнул с размаху, опрокидывая навзничь, пока остальные стояли, тяжело, запалённо дыша. — Проваливай, сучонок! Пожалел?! Да он, да этот... — Шульц задохнулся, не находя слов. — С этих паскуд живьём надо шкуру сдирать! Он пошарил у себя на поясе, пальцы тряслись, не слушались; выругался: — Нож мой где? — Может, правда хватит уже? — нервно сглотнув, промямлил Бен Фергюсон. — Он же вот-вот сдохнет. Если уже не сдох. — Лучше свалим отсюда, а? — с надеждой предложил Томми. — Едет кто-то, сматываемся, парни! Они бросились к машинам. — Вот! — просипел Шульц, отыскав наконец свой нож в кармане. — Сейчас... Чтобы знали... Чтоб запомнили! — он наклонился над Певцом, дёрнул за «молнию» испятнанной куртки, потом рванул вверх футболку, промокшую от крови. И полоснул наискось, кромсая по живому ли, мертвому ли: «A I M». Выпрямился: — Поехали! * * * Боль... теперь была только боль... такая, что не шевельнуться, не раскрыть глаз, залитых кровью, не разлепить спёкшихся губ... Никого вокруг. Только земля, медленно впитывающая его кровь. И ветер. И небо, и капли дождя. И священные Чёрные горы, Паха Сапа, вдали. Он сейчас не видел их, но знал — они там. И смотрят на него. Примут ли его в свой круг сидящие возле Бесконечного огня мёртвые воины лакота? Чья-то рука нерешительно коснулась его лица, провела по шее, нащупывая пульс, и Певец вздрогнул от боли. С трудом разлепил веки. Круглые голубые глаза склонившегося над ним Кенни Питерса были наполнены ужасом. — Эй… — пробормотал он срывающимся голосом. — Ты живой? Ты… не умирай! И… я не хотел! Не хотел я! Слышишь? Певец слышал. В голове у него стоял несмолкающий гул, похожий на гром боевых барабанов, но он услышал ещё, как Кенни пытается завести слабо затарахтевший мотор его пикапа. — В больницу отвезу! — выпалил пацан, шмыгая носом. — Ты потерпи! Вот дурачок. Отец его точно выпорет за эдакое. «Сегодня хороший день, чтобы умереть». Но нет. Певец знал, что выживет. Он — воин лакота, и это была его Пляска Солнца, его священная жертва духам Паха Сапа. Душам воинов-нагийа. Они помогут ему. Он приподнялся, не обращая внимания на острую вспышку боли, едва не лишившую его сознания. Нащупал сочащиеся кровью рубцы на груди. «AIM». И улыбнулся.