Остатки

Она сомневается, что когда-нибудь забудет звуки, с которыми заступы и лопата вонзаются в землю и в мертвую плоть: лусканцы не тратят на казненных саваны и гробы, просто сбрасывают тела в траншею. Они лежат в ней голые, желтые и сизые, раздутые и пятнистые, и запах стоит такой, что кажется, даже с воздухом можно вдохнуть червей. Она надеется, что потеряет сознание, но в голове чисто и звонко. – Слишком свежие, – говорит она. – Надо копать дальше. Она думала, что оплакала его в Рашемене, приняла, смирилась, вообразила стоящим у подножия престола Тира, наконец-то обретшим мир со своим богом, а он был жив все это время, и она не может понять, зачем такая несправедливость, почему он не мог остаться там, в подземелье, под надежным укрытием из камней. – Он рассказывал, что в двух местах ломал левую руку в детстве… Она не уверена, что сможет его опознать: когда-то она изучила губами и пальцами все шрамы на его теле, но говорят, что на эшафот его втащили, он уже не мог идти, неужто ей придется рыться в его переломанных костях, высматривая старые повреждения? Обезглавленные трупы сбрасывают, как придется, они лежат на спине, на боку, поперек друг друга, словно сморенные внезапным сном. Если бы только она могла взглянуть в его ярко-синие, ни у кого таких больше нет, глаза… о чем она думает, какие глаза, два месяца в сырой яме и три – в лусканской тюрьме, он был слишком крепким, он дотянул до дня казни. – Я должна найти его голову, я без нее отсюда не уйду… Так мало плоти осталось на этом черепе, и нос провалился, и глаз, конечно, нет, но нужно проверить зубы – те, что остались, у него был металлический зуб, не золотой, такой никому не понадобится. Она так любила, когда он улыбался, он вовсе не был таким строгим молчуном, каким показался ей при первой встрече, а каким он был тогда, последние недели в крепости! Он отдал ей свой перстень – конечно, не помолвочное кольцо, сказал он, но ему хочется, чтобы у нее было что-нибудь до того, как они вернутся в Невервинтер, и как она рада сейчас, что хотя бы это не досталось лусканским палачам. Может быть, он думал о ней в тюрьме, пока они не истерзали его, может быть, молился за ее душу, как она молилась за его. Она не хочет, чтобы он умирал, думая, что она задохнулась в каменном мешке, пытаясь выбраться из-под завала, и боится, что ему сказали, что она жива, но не ищет его, не идет за ним. Они как будто разминулись, прошли мимо друг друга, некстати поглядев в разные стороны, так глупо, почему они оба не могут быть живы или оба мертвы? – Это он. Да, я в этом уверена. Она не понимает, что хуже, что больнее – запомнить клочки волос, осклизлые лоскуты кожи, безгубый оскал и запах, этот запах, или по-прежнему видеть улыбку, яркие синие глаза, складку между черных бровей. Какие бы страхи и сожаления ни терзали его душу, он с ними умер, а ей теперь с ними жить.