На сеновале

      Как и в прежней жизни, слава старейшины Илин бежит впереди него.       Не то что Вэй Усянь к этому не привык, но когда их с Лань Чжанем не пускают на порог захудалой гостиницы, ему становится обидно.       — Свободных комнат нет! — грозно кричит хозяйка. — Ни комнат, ни кроватей, ни бочек, ничего!        Лань Чжань смущён, а самого Вэй Усяня тянет если не устроить скандал, то спросить, а не стыдно ли хозяйке врать. Потом он видит лицо супруга, вспоминает, что ни один скандал не помог госпоже Юй добиться желаемого, а вовсе даже наоборот, целует огорчённого Лань Чжаня в нос и уходит.       — Поищем другой ночлег. Если начнут безобразить призраки — сдерём вчетверо. Всего хорошего, хозяюшка!       Женщина открывает и закрывает рот, словно рыба, а Лань Чжань тяжело вздыхает.       Должно быть, смирился с неизбежным.       Вслед им несётся отменная брань, от которой покраснели бы и матросы, и портовые грузчики, и даже весёлые девицы.       На улице Вэй Усянь не столь радостен.       Гостиница — единственная в деревне. Ни постоялого двора, ни дома паломников — ничего. Вэй Усянь уже смиряется с тем, что ночевать придётся под открытым небом, благо в самом разгаре лето, как их соглашается пустить крестьянская семья.       — Только не шумите сильно, бессмертные господа.       В благодарность Вэй Усянь чинит прохудившуюся крышу, а потом вместе с Лань Чжанем выгоняет из подпола трёхголовых крыс и царька плесени, портящего еду.       Почему-то Лань Чжань долго ходит у раскидистого дерева. Вэй Усянь решает, что благоверный нашел кровожадного призрака, но, к его разочарованию, это самый обычный дуб.       Ближе к ночи добрая хозяйка провожает их на сеновал и ещё раз просит не шуметь.       Вэй Усяню кажется, что он попал в легкомысленный весенний сон, где его будут валять в стогу во всех позах.        Действительность оказывается жестока: солома лезет и колется в самых неподходящих местах. В довершение всего, в углу сеновала что-то подозрительное копошится. Вэй Усянь почти хватается за меч, но это лишь парочка пьяных ежей.       Вэй Усянь готов прозакладывать голову, что Лань Чжань молча потешается над ним. Кончается тем, что супруг достаёт из седельной сумки Яблочка покрывало, расстилает и зовёт:       — Иди сюда.       Что Вэй Усянь и делает, с упоением целуя отзывчивые губы и стаскивая с крепкого тела одежду.       Лань Чжань сегодня непривычно уступчив, с готовностью откликается на любую ласку.       Ладонью Вэй Усянь ведёт вдоль позвоночника, касаясь шрамов, гладя их кончиками пальцев.       — Надеешься, что на месте старшего брата буду молчать?       — Не отвлекайся.       От такого отвлечёшься. Вэй Усянь наклоняется и прикусывает шею, а потом долго целует под челюстью за ухом. На коже вспыхивает яркий след, с губ Лань Чжаня срывается долгий вздох, а сердце и вовсе стучит как безумное.       — Что ты хочешь, чтобы я сделал?       Лань Чжань так нетерпеливо выгибает спину, что в паху становится больно. Вэй Усянь вспоминает, что наполовину одет.       Стащить с себя надоевшие тряпки куда проще, чем надеть.        Лань Чжань подаётся навстречу его рукам.       — Хоть что-нибудь.       — Это не ответ, — смеётся Вэй Усянь и мокро целует между лопаток, — гэгэ, да у тебя совсем нет терпения.       — Не называй меня так.       Голос звучит низко, почти как рык. Вэй Усянь смеётся и ладонью обхватывает плоть, которая ещё больше твердеет от прикосновений. Гладить, ласкать, брать её в рот, чувствовать, как по языку растекается мускус и соль — отдельное удовольствие.       — Быстрее.       А это почти угроза, но Вэй Усянь никуда не спешит. Лань Чжань слишком хорошо умеет терпеть боль и почти не умеет — наслаждение. Вэй Усянь хочет вылизать между ягодиц языком, но он чересчур хорошо знает своего мужа. С Лань Чжаня станется от негодования перевернуть его на спину и разложить на той самой парочке ежей! И если свою спину старейшине Илин не жалко, то звери-то в чём виноваты?!       Ощупью он нашаривает в своих одеждах сосуд с маслом и начинает с одного пальца.       Врата наслаждений поддаются легко, впускают его в жаждущее тело.       Внутри горячо и гладко, и Лань Чжань совсем теряет терпение, насаживаясь на его пальцы.       — Убью.       Лань Чжань не любит ждать, но Вэй Усяню слишком нравится его дразнить. Поэтому он несет первое, что приходит в голову.       — Гэгэ, ты так жаждешь остаться вдовцом? Или ты хочешь воскресить меня? Не то что бы я испугался, но янское орудие у лютых мертвецов не стоит, потому что нет тока кро... Ай!       Не выдержав бесстыдных речей, Лань Чжань выворачивается и садится на его бедра как наездник, начиная плавное движение вверх-вниз. И хотя лицо его ничего не выражает, в глазах блестит удовольствие и торжество. Вэй Усянь кладёт руки на крепкие ягодицы и до крови кусает губы: слишком хорошо.       Молчать ему не дают: Лань Чжань наклоняется ниже и целует, слизывая с губ соль и пот. Всё, что Вэй Усянь может делать, — не орать слишком уж громко, на разные лады выстанывая «да», «ещё» и «Лань Чжань».       Тела их покрывает испарина, ничего не остаётся, кроме острой жажды и движений навстречу друг другу. Прежде чем упасть в белое марево беспамятства, Вэй Усянь крепко сжимает член Лань Чжаня, приближая разрядку. Муж нагоняет его через несколько мгновений.       В себя Вэй Усянь приходит от того, что проклятая солома впивается ему в шею, плечи и даже запутывается в волосах. Сердце колотится, как сумасшедшее, хочется пить. В углу негодующе сопят разбуженные ежи. Покрывало приходится перетряхнуть. Во втором заходе пострадавшей стороной оказывается уже он. Просьбы о пощаде Лань Чжаня только распаляют.       Утром хозяйка жалуется, что всей деревне ночью мешали спать коты, в то время как Вэй Усянь не видел ни одного хвостатого.       На улице он строго спрашивает супруга, что это было.       Лань Чжань вынимает из дерева серебряную иголку, смотрит укоризненно:       — Коты — единственное, что может тебя заглушить.       Глаза его смеются.       Вэй Усянь решает разобраться с тем, как устроена проклятая булавка, а после — страшно отомстить.       Как-нибудь потом.       Даром что у хозяйки гостиницы завёлся на редкость пакостный гуль, выкурить которого не проще, чем заставить таможню не брать взяток под Новый год. Вэй Усянь сдирает с неё двойную оплату и требует лучшей морковки для Яблочка, а после удаляется в закат, обняв Лань Чжаня.       Не совсем же он злодей.