Отражение

Приторно-сладкое, отчего тошнотворное чувство подступало к гортани непроглатываемым комом, когда мужчина, на пару мгновений выведенный из состояния приятной забывчивости, начинал задумываться о том, с кем он находится и в каком положении. Отвращение к самому себе, к своим слабостям и тайным желаниям смешивалось в странной какофонии с всепоглощающим жадным удовольствием. Думать совсем не хотелось. Не хотелось размышлять о том, насколько низко можно было ещё опуститься. С тем человеком, чьи грубые длинные пальцы сжимают в пьянящей резкости ставшее податливым тело, было не страшно падать. Было не противно опускаться в глубочайшую трясину безнравственности и аморальности. Было... Привычно, знакомо, близко? Потому он беспрекословно отдавался жару чужого тела, сухости губ, колкости слов, таял, нет, точнее, добровольно разлагался под напором монстра, чудовища, ночного кошмара сотен людей. Мужчина чувствовал странную, но крепкую связь с этим мерзавцем, иногда складывалось ощущение, словно судьба связала его с иной формой собственного отражения. Их раны были слишком похожи, их души были истерзаны, а тела изуродованы жизнью. Может, именно потому они так чувственно ощущали потребности друг друга? Может, потому все чаще проводили ночи вместе, зализывая раны и умиротворяя беспокойные души?.. Казавшийся возвышенным небожителем мужчина все чаще позволял себе превращаться в ненасытного, голодного до удовольствия демона. Ему нравилось ощущать капли горячей алой жидкости, стекающие от мест укусов вниз по оголенной коже. Нравился жар, постепенно заполняющий полупустые покои своим спирающим дыхание запахом. Нравилось чувство единения, чувство целостности, заполненности, всепоглощающее желание подчинения. Нравились грязные, до одури мерзкие словечки, проскальзывающие между горячим сбивчивым дыханием. Нравилось ощущение сладости на губах после поцелуя, в том случае, если терзания и укусы могли за него считаться... Ему нравилось вечернее присутствие бродяги, который предпочитал забираться в покои заклинателя через окно заместо двери. Босяк и пакостник, коим его клеймил каждый прохожий, бесшумно усаживался на краю окна в ожидании прибытия своего временного кормильца. Даже когда хозяин покоев приходил, юноша, что был так похож на потрепанного уличного кота, не спешил приветствовать его колкими выражениями. Вошедший мужчина мог наблюдать, как завороженно этот неприрученный зверь смотрит на ночной купол, кажется, захваченный далекими от мира сего мыслями. Можно было только догадываться, о чем думает этот замученный жизнью, затравленный хищник, лишь одетый по-человечески. Обшитая золотом ткань небрежными складками скатывалась с изгибов его тела. Иногда складывалось ощущение, что одежда вовсе чужда этому свободному от людских забот юноше. И такая нелепая инородность вызывала непроизвольную улыбку на лице Цзинь Гуанъяо. Они оба были чужими. Иногда он выглядел действительно пугающе. Нездоровый блеск в глазах, острые клыки, гортанный рык наводили сковывающий по рукам и ногам ужас, но, в то же время, гипнотически завораживали. Даже когда этот оборванец, пользуясь своим ростом, нависал над обездвиженным мужчиной и как-то по-особому гадко шептал: "Эй, Ляньфан-цзунь... Не желаешь подарить мне свой язык в качестве трофея?~" –Цзинь Гуанъяо не отступал, не вырывался, не дрожал от страха. Напротив, он заставлял убийцу наклоняться ниже, зарывался рукой в тёмные мягкие пряди волос, не опасался поддразнивать лёгкими укусами. Мужчина был одним из немногих, кто не боялся Сюэ Яна. Он не трепетал от испуга, не убегал, не молил о пощаде. И вместе с тем каждую ночь отдавал себя без остатка, позволял пускать кровь, оставлять синяки и укусы. Покорность, повиновение, подчинение. Безропотная отдача не могла не раздражать Сюэ Яна, но вместе с тем, необычайно притягивала. Может, именно потому юноша продолжал забавляться именно с этим человеком, чьи золотые одежды прятали под своей тяжестью искусанные плечи, чьи губы в извечной фальшивой улыбке окрашивались в алый под острыми клыками, чья душа была беспокойна, чьи жизненные муки были так схожи с его собственными... Моменты всеобщего покоя в Ланьлине были очень редки со дня появления безымянного оборванца. Этот голодный до чужих страданий зверь наводил ужас не только на прислугу-обычных людей, но даже на заклинателей. День ото дня он учинял беспорядки: нарочно опрокидывал антиквариат, грубил любому, кто осмеливался приблизиться к нему, пугал девушек до состояния обморока. Тихие вечера с таким адептом отныне казались истинным раритетом. Но, всё же, таковые имелись. Словно бродячий кот, которого настигла мимолетная приятная нега, Сюэ Ян располагал свою голову на мягких коленях "хозяина". В подобные моменты от юноши веяло приторной сладостью, перемешанной с металлическим запахом крови. Утоливший свою жажду, переполненный удовлетворением, он разрешал касаться себя мягко и нежно, даже самостоятельно подставлялся под чужие ласковые руки. В вечера подобной идиллии он любил заводить пустые разговоры, вжимаясь в тепло чужого тела. -Хей, а ты не думал о том, что кто-то узнает о твоих ночных похождениях? Возвышенный Ляньфан-цзунь, что великим трудом получил признание, вдруг оказался обрезанным рукавом, вот умора! Он по-особому мерзко рассмеялся, пряча лицо в ткани подола и вжимаясь в чужие ноги лишь сильнее, дабы его ненароком не скинули. -Чэнмэй. Бархатный голос прозвучал слишком спокойно для такой ситуации. -Ты не сделаешь этого. Юноша вынырнул из верхнего слоя одежд и пристально уставился прямо в тёмные, наполненные умиротворением глаза мужчины. -Почему же? Повисло молчание. -Потому что я тебе нужен. Сильное тело дрогнуло под нежным касанием аккуратной белоснежной ладони. В глазах нет маниакального блеска. Нет угрозы. Нет желания убивать. Лёгкая улыбка показалась на непривычно спокойном лице. -Ха, смешно, однако. Похоже, ты и правда знаешь меня лучше, чем кто-либо другой... Их судьбы в скором времени должны были разойтись. Они оба это знали. Но пока полупустые покои наполняли запахи сладостей и крови, они не думали о том, что будет дальше.