Скованные одной цепью

— Ты забываешься, — с холодной сдержанной улыбкой произносит Огай, туго бинтуя чужие руки. Дазай молчит. Из под прикрытых век он смотрит на своего наставника, и понимание того, насколько Мори взбешён, почему-то заставляет его улыбнуться в ответ. Вернее — попытаться улыбнуться. Всё, на что его хватает — это едва приподнять уголки бледных до синевы губ. Мори замечает. Мори всегда замечает. В глазах Дазая ему чудится что-то почти мечтательное, и это раздражает ещё больше. Ставит в тупик. — Ты не имеешь права умирать сейчас, Дазай-кун, — говорит Огай, делая акцент на слове «сейчас» и заканчивая перевязку. Осаму почти не слушает. Он переводит взгляд на руки наставника, тепло которых ощущается им даже сквозь несколько слоёв бинта и перчатки — когда-то безупречно-белые, а теперь расцветшие багряными цветами. Собственные конечности Дазай не чувствует — слишком много крови он потерял, — и потому прикосновения Мори сейчас— сродни каплям раскалённой лавы, падающим в пустоту. Горячо. Это и есть жизнь? — ощущать близкую грань, чувствовать, как невыносимо саднят чужие прикосновения, как сладко становится дышать — это ведь жизнь? Видеть алые глаза, непривычно взволнованные и словно бы понимающие… Это — причина? Так горячо… Словно от рук Огая по его венам бежит расплавленная сталь, и Дазай задыхается от боли преследующих её игл. Только бы вдохнуть, только запомнить, впечатать в себя эти мгновения настоящей реальности, - ему хочется этого так сильно, что будь возможность — он бы снова вспорол себе запястья. Только бы не забыть. «Это и есть жизнь, Огай-сан?» — в голове эти слова звучат так громко, но на выходе получается лишь неясное бормотание. Мори не понимает. Делает вид, что не понимает. И догадывается о том, что мальчишка знает о его лжи. — Спи, — приказывает Огай и напоследок ласково ерошит волнистые волосы. Так горячо…