coming home

Уён запрокидывает голову назад, подставляя уставшее лицо холодным каплям дождя. Он понимает, что это может быть очень даже опасным, но всё равно стоит; приоткрывает рот, позволяя безвкусной воде упасть на язык — для Уёна она, в общем-то, даже сладковата немного. По мыслям течёт ало-чёрное — обида будто бы; затаённая, долгая. Уён отмахивается, потому что это не может быть возможным — не про него это от слова совсем. Уён не может быть обижен на что-либо. Он смаргивает капли, убеждая самого себя, что это не слёзы — в горле неприятный ком дерёт бессовестно. Гадкая вода по тёмным волосам — почти чёрная смоль; Уён уверен, что из-за этого цвет снова изменится на более псивый. Тяжёлый вздох прежде чем тяжёлым ботинком стукнуть по мокрому асфальту и пойти дальше. Всегда нужно идти дальше, что бы ни случилось. Маску на лицо — можно продолжать дышать, но не значит — жить. Уён бродит по окрестностям несмотря на дождь; избегает взгляда в сторону решётчатых заборов, о которые бьются наполовину сгнившие морды бродячих псов — природа никого не щадит. Уён давит желание подойти и потрепать одну из псин между ушей — самую красивую, по его мнению, но; так ведь и заразиться недолго, хотя что ему терять, он ведь и так уже. Один и обречён на смерть. В доме, где он раньше жил, горит свет, но уже не для него. Для других пустоголовых людишек, которым повезло в русской рулетке и их не отстрелили бойцы; не загрызли собаки и не задавила природа самолично. Уён бесится, потому что люди — глупые; они не понимают, какой куш сорвали; как им чертовски повезло выжить и оказаться под крышей этого дома. Те стены — любящие; те окна — дышащие свежим воздухом, фильтрующие его от прогнившего мира; та дверь — всегда открыта для потерявшихся больных душ, словно хоспис. Но не для Уёна. Уён всё ещё глупо злится, потому что его выставили; за дверь любящего дома — на гнилую холодную улицу совсем одного и за шкирку, словно маленького котёнка. Уён не обижен; он злится, ведь на его месте сейчас — другие люди. Возможно, он злится неправильно и беспочвенно — в умирающем мире следует помогать всем выжившим, чтобы продолжить бороться с природными аномалиями; вывести планету на новый уровень. А не сортировать людей на — достойных и недостойных. Уён так поступает по старой привычке с ещё живого и цветущего безопасного мира. Теперь же — пинает ботинками камни и грязь под ногами, шатаясь круглыми сутками по некогда любимым территориям. Когда всей компанией ходили на отлов бешеных — перестреливали и вспарывали глотки заражённым, не боясь заляпаться почерневшей кровью. Когда вместе ютились на маленькой кухне ночью с кружками чая и рассказывали страшилки — точно так же, как и делали в прошлом мире; почти прошлой жизни. Уёну грустно и беспомощно, а ещё злость катается волнами по уставшему замёрзшему телу — отогреться негде уже который день. Он залезает на огромный кусок бетонной стены — останки какой-то высотки; руки соскальзывают по мокрому, но попытка становится внезапно удачной. Руками колени обнимает и подбородок кладёт на них — комочится. В голове мелькают светлые воспоминания по кругу; конечно же, он скучает. Уён хочет вернуться, но не думает, что это будет правильным решением. Он для всех — обуза. Когда через некоторое время тело идёт неприятной дрожью, Уён это чувствует до противного сильно — делает попытку расслабиться; дождь не прекращается и Чон вымокает под ним насквозь, что только повышает риск летального исхода. Маску не снимает, но будто бы есть в ней какой-то прок; Уён закрывает глаза, распластавшись по бетону и отсчитывает минуту. Потом ещё одну. И ещё одну — возможно, даже больше трёх минут, слившихся в час. А потом брезжит лучик света на пустом горизонте и откуда-то доносится автоматная очередь — вероятно, с рассветом началась охота. И закончился чёртов дождь. Уён сползает со своего выступа и достаёт нож — в ближнем бою Уён всегда был плох, но, возможно, сегодня его спасёт эффект неожиданности. Он движется в сторону выстрелов и слышит знакомый весёлый смех; забывает оглянуться и спотыкается о какой-то кирпич или камень в луже — неуклюжий ребёнок. Ещё один шаг вперёд не глядя под ноги — Уён кричит во весь голос, но это теряется за оглушительным лязгом железа. Нож падает лезвием в землю. — Вот же блять. Уён раздосадованно садится на мокрую землю — нога застревает в ржавом капкане. Горло дерёт теперь от бесполезного крика — конечно, он был больше от боли, чем от внезапности. По голени течёт алое и впитывается в тёмную джинсовую ткань; липко-мерзко; Уён совсем не ожидал попасть в такую западню, элементарно не взглянув под ноги. Он пропускает всё то, что происходит вокруг него — и что смех чужой смолкает; и шаги чужие неторопливые за спиной. Только потом уже за плечо резко дёргают, пока Уён делает попытку самостоятельно выбраться; холодное дуло автомата прижимается ко лбу, когда Чон так же резко оборачивается. — Ну ты идиот? — Хонджун теряется, едва узнаёт чужое лицо в маске; знакомый блеск карих глаз; опускает оружие, позволяя ему болтаться на ремне через плечо, и сам смотрит больше испуганно. — Какого хрена? — Тот же самый вопрос, — Уён дёргается резко и в раненную ногу вступает; из глаз льются слёзы от боли. Хонджуна хватает только на тихое цоканье. Он присаживается на корточки к младшему и ищет на ржавой железке место для отмычки; чем ржавее железка — тем выше шанс получить заражение крови, а Уён сидит и даже не чешется. Ну, плачет немного и возмущается, но это нормально для него. Хонджун же снимает со своей тонкой косички скрепку; раскрывает её полностью, делая прямой; просовывает в маленькое отверстие, пытаясь повернуть. Получает по рукам. — Не надо, я сам, — Уён здоровую ногу сгибает в колене и двигается как можно ближе по земле к капкану; пачкается; нащупывает пальцами сбоку только торчащую скрепку, потому что Хонджун оставил её в отверстии. — Ты всё ещё не наобижался? Полторы недели прошло. — Отвали, хён. Чон Уён — не обижается. Хонджун сидит ещё несколько мгновений, а потом выпрямляется; поднимает руки в сдающемся жесте; хрустит затёкшими коленями, хотя разминался утром, да и сейчас тоже. Больше ничего он предложить не может с таким агрессивным настроем; а ведь обычно лоб расшибает до последнего за каждую живую душу. — Ты знаешь, куда вернуться, — Хонджун кивает в сторону кучкующегося народа неподалёку, что шушукуются; с такого расстояния Уён может видеть только высоченного Юнхо, что, кажется, вытянулся ещё на пару сантиметров вверх за это время. — Тебя всегда ждут дома. — У меня нет дома, хён. Хонджун поджимает губы, хотя это тонет в маске — ему почти физически больно слышать эти слова, но ему прекрасно известно, как Уён может бросаться фразами от обиды. Он понимает, что Уён — не нарочно. Но вот поймёт ли это когда-то сам Уён. — Как скажешь. Хонджун пальцами подхватывает автомат и сжимает рукоятку; уходит неторопливо, больше не сказав ничего — да и нужно ли. Он догоняет свою компанию и все вместе они двигаются дальше, пока Уён сидит один на холодной земле; бездомный, замёрзший, уставший и голодный; с ногой, что застряла в ржавом капкане для заражённых и истекает кровью. Уён бьёт по собственному колену кулаком и стискивает зубы, когда боль отдаётся в пострадавшую голень; мерцающе. Это всё чертовски нечестно. Уёну бы прокричаться или прорыдаться, чтобы стало легче; вместо этого он просто сидит и смотрит в небо; на сгущающиеся над ним тучи — тяжёлый свинец — к новому радиоактивному дождю. Везёт, что территория пуста от заражённых и не приходится судорожно убегать, спасая собственную жизнь, но Уён боится, что к ночи всё равно придётся. Он вздыхает и тянется к скрепке, которую Хонджун оставил в отверстии; чуть двигает ей в разные стороны и по кругу. Железка щёлкает и ослабляется; Уён вскрикивает от облегчения. Чон поднимается на ноги и делает вид, что всё в порядке; вытянутую скрепку прячет в карман потёртой куртки — нужно обязательно вернуть; поднимает упавший нож и, прихрамывая, двигается дальше. Псины воют по-волчьи на первые капли дождя — ограждение слишком хлипкое для агрессивных животных и сложится от одного прыжка на него. Уёну бы найти подобие аптеки, если такое ещё осталось на этой территории; привести себя немного в порядок. Это, правда, кажется невыполнимой задачей, но Уён пытается. И это, к несчастью, провально. К ночи, когда дребезжащие фонари вдоль разбитой дороги начинают потрескивать и включаться, вновь начинается и дождь; Уён плетётся теперь по городским массивам, рассматривая трещины под уставшими ногами. От боли Уён почти теряет сознание — позволяет себе передохнуть под каким-то почти сухим деревом несколько минут и двигается дальше. Дорога до места назначения кажется в разы длиннее и сложнее с пострадавшей ногой, но Уён всё равно плетётся, будто бы завтра может не настать. Для него серьёзно может и не. Липкая кровь застывает — штанина неприятно прилипает к ноге, сковывая движения, и Уён даже не знает, доживёт ли он до утра, если хоть что-то не предпримет. Глупой затеей было тащиться обратно в город; лучше ведь привычная грязь под высокими ботинками и лай сгнивших собак. Насквозь вымокший по третьему кругу за эту неделю под радиоактивным дождём, Уён молится упасть на заброшенном пороге и закрыть глаза; уснуть — не проснуться больше никогда. Так ведь проще — доползти и не смочь забраться обратно; сказать, что пытаешься и всё бросить из-за малейшей ошибки. Чон играется пальцами с лезвием ножа, пока стоит у знакомого высоченного забора; раздумывает. Растянутая колючая проволока над — Уён усмехается, потому что раньше такого здесь не было. Многое поменялось и это нормально — всё рано или поздно меняется; в лучшую или худшую сторону. Взять хотя бы это, к примеру — явная самозащита. В темноте улицы Уён разглядывает куски чего-то прилипшего к проволоке; ему даже не хочется думать, что это может быть какое-то мясо. Он толкает скрипучую калитку, которая оказывается не заперта; нож на всякий случай держит в руках. В родных окнах как всегда горит свет — Уён улыбается слабо; снова накатывает грусть, обида, злость и много чего ещё; всё то самое, что Уён так сильно ненавидит чувствовать, но всё равно чувствует. Он стискивает зубы и идёт дальше; по ступенькам — раз-два-три; в тяжёлую железную дверь костяшками — раз-два-три. Взъерошенный и раскрасневшийся Хонджун кажется Уёну слишком домашним и родным; маска болтается где-то на шее — полнейшее отсутствие какой-либо предосторожности. Даже чёртового оружия нигде не наблюдается. Вместо лишних слов — улыбка; именно так Хонджун и зовёт домой. Хонджун всегда зовёт домой. Скрип тонкой москитной сетки, что сдвигается в сторону почти сразу после — за чужим худощавым плечом счастливый Юнхо, почти что прыгающий от счастья. Уён убирает нож за пояс испачканных потрёпанных джинсов. — Ребята, ребята, Уён вернулся! Но Уён стоит на пороге и не заходит; только маску стягивает, оставляя болтаться на шее; умирать — так дома с семьёй. Хонджун протягивает ему руку — Уён кусает губы, опуская взгляд; не знает, что ему нужно делать. Потом понимает, что кое-что всё же нужно: достаёт спрятанную в кармане куртки скрепку и вкладывает в протянутую руку. Из-за Юнхо выглядывает такой же растрёпанный Сан, а рядом топчется Ёсан. Даже Чонхо вышел поглядеть, что случилось. Минки и Сонхва, возможно, спят в обнимку где-нибудь рядом с диваном, как обычно. Хонджун скрепку принимает с мягкой улыбкой — у Уёна в сердце растекается тягучее тепло. Но всё ещё — ни шага вперёд. Хонджун подаёт рукой ребятам знак, чтобы те разошлись и оставили их наедине. Разговор предстоит серьёзный; да, прямо на пороге — опережая любые возможные вопросы в спину. Скрепка кое-как — обратно в косичку; там ей самое место в любом виде. Уён молчит, пока все расходятся, а эмоции собираются в один тугой узел; копятся-копятся; накладываются одна на другую. А потом выплёскиваются, когда Хонджун складывает руки на груди; ждёт — уёновского просветления в разуме. — Я обуза же, — Уён тупит взгляд в защищённый сталью дверной косяк; на Хонджуна старается не смотреть, хотя обращается именно к нему. — Меня не любят все те люди, которые идут за тобой, хён. Хонджун приваливается голым плечом к холодному косяку, стараясь переключить внимание Уёна на себя; чёрная майка чуть сборится на боках; аккуратно заплетённая косичка сползает куда-то на ключицы — скрепка царапает кожу. Тяжёлый вздох — у Уёна сердце ухает куда-то вниз. Он понимает что — проёб. — В этом доме тебя все любят. Все ребята рады тебе, ты же знаешь это. Уён наконец поднимает взгляд — забитый маленький щенок. — Ребята — да, — чуть щурится, разглядывая слабо подсвеченное коридорное пространство за Хонджуном; как будто что-то пытается найти. — А люди, которые за тобой идут. Все эти бестолковые спасённые, они меня не любят и считают изгоем. Из-за них мне пришлось уйти. Хонджун смотрит непонимающе, а потом кивает коротко; хмурит брови — к переносице и пальцами по в задумчивости. Ему не тяжело объяснять кому-то что-то; не тяжело помогать физически и прикрывать чужую спину, хотя у самого в глазах — усталость на дне плещется; Хонджуну тяжело, когда его не слышат. — Уён-а, послушай, — Хонджун тянет руку через порог и берёт уёновскую в свою; пальцем по костяшкам — успокаивающе; глаза в глаза. — Я не отвечаю за мысли, слова или действия тех людей, которых я спас. Которые, по сути, да — идут за мной. Я отвечаю за себя, а наша команда — в ней тоже каждый высказывается за себя. Ты — часть нашей команды, а не часть спасённых. И все тебя тут ждут и скучают по тебе. Я скучаю, Уён-а. Уён медленно водит пальцами по хонджуновской ладони; губы кусает — сомневается; уголки глаз щипет неприятной влагой, а нога вновь начинает ныть. Он переминается с одной на другую, чтобы отвлечься от неловкой тишины между и совсем немного — боли. Почти забыл о том, что произошло около суток назад. — Я скучаю по своему лучшему другу и бойцу. Уён делает маленький шаг вперёд. Не потому, что Хонджун тянет и смотрит по-щенячьи; говорит что-то, что колышет какие-то чувства; не потому, что любопытная макушка Юнхо снова выглядывает из полумрака; и вовсе не потому, что требуется получить первую медицинскую и просто. Помощь. Уён делает шаг вперёд, потому что Хонджун прав, а Уён — глупый дурак; слишком быстро приходит осознание под чужим уставшим взглядом. Он обнимает старшего крепко; маски цепляются друг за друга и Уён даже позволяет себе мазнуть губами по чужому голому плечу. Хонджун стискивает в объятиях. — С возвращением домой, Чон Уён.