Позволь нам

Цзинь Лин удивлённо замирает, прекращая махать руками, замолкает на полуслове — и надменные слова так и не слетают с изящных губ. Не смея пошевелиться, он медленно моргает и смотрит с удивлением. Крутит головой, словно пытаясь убедиться в том, что ему не показалось, и он действительно всё верно расслышал. У него явно перехватывает дыхание от столь недозволительной наглости, и первые несколько мгновений он только хлопает ртом, будто выброшенная на берег рыба. Тонкие пряди падают на лицо, обрамляя его по бокам, неестественно яркие губы блестят, а в тёмных глазах слишком много смятения. Он выглядит таким беззащитным и хрупким, таким нежным и плавным, что хочется заключить его в объятья и никогда не отпускать. Цзинь Лин прекрасен в своей растерянности. На него можно смотреть целую вечность и ещё чуть-чуть. А ещё он набирает полную грудь воздуха, чтобы разразиться гневной бранью, но не успевает. — Юная госпожа не должна повышать голос: её статус требует всегда сохранять спокойствие, — Лань Цзинъи проводит указательным пальцем по губам Цзинь Лина, нажимает на них. В следующее мгновение он едва успевает убрать руку — острые зубы почти смыкаются на пальце, и громкое клацанье разносится по всей комнате. — Я сломаю твои грязные конечности, каждую кость в этих мерзких руках, а после затолкаю их тебе прямо… — на смену растерянности приходит яркая и очень выразительная злость. Цзинь Лин скалится, щурит глаза, сводит тонкие брови на переносице и тянется к шее Лань Цзинъи, а тот лишь очень громко смеётся и улыбается столь открыто, будто делает это за них троих. Лань Сычжуй перехватывает изящное запястье, не позволяя сомкнуть ладонь на шее друга. Кожа очень нежная, словно изысканный шёлк, — даже не верится, что принадлежит пусть и юному, но воину. Он гладит тыльную сторону, мягко надавливая на центр, обводит выпирающую косточку и, склонившись, целует запястье. Едва прикасается губами к чувствительному месту у самого сгиба, трётся кончиком носа, вдыхая аромат травяных масел и тела. — Молодой господин, у нас не было намерения вас оскорбить, поэтому, пожалуйста, не злитесь, — шепчет Лань Сычжуй, продолжая покрывать ладонь смазанными поцелуями. Он обнимает Цзинь Лина за талию, плотнее прижимаясь со спины, и жар чужого тела, его запах, даже сам факт того, что они с Лань Цзинъи наконец-то могут прикоснуться к нему, кружит голову и дурманит сознание. — Вы правда прекрасны и притягательны столь сильно, что невозможно устоять. — Пожалуй, даже чересчур для человека с таким отвратительным характером. — Лань Цзинъи нависает над Цзинь Лином, почти вжимаясь грудью и незаметно просовывая колено меж его ног; берёт за подбородок и, приподняв его, вынуждает посмотреть себе в глаза. Во рту моментально пересыхает, а горло сдавливает от увиденной картины. Это слишком нагло и недозволительно дерзко. Слишком красиво. — Замолчи! Да ты вообще понимаешь, что творишь, или лбом ударился? Вы оба сошли с ума и растеряли последние крохи и без того скудного рассудка! — Голос сиплый и едва уловимо дрожит, но Цзинь Лин больше не дёргается, лишь напрягся всем телом, словно перед атакой, и недоверчиво смотрит на адептов клана Гусу Лань. — Немедленно прекратите! Кожа на его шее такая тонкая и бледная, что нервно бьющаяся вена кажется ярко-голубой. К ней очень хочется прикоснуться губами, провести языком, укусить и узнать, что будет. Вообще, очень много чего хочется сделать и попробовать, проверить вживую все те трактаты о любви, что тайком зачитывали до дыр, когда доводилось покидать орден. Но вместо этого Лань Сычжуй лишь гладит плечи и несдержанно выдыхает: близость Цзинь Лина и их безрассудный поступок слишком сильно будоражат кровь. — А если нет, то что? — Лань Цзинъи ведёт ладонью от груди вниз, очерчивает вышивку «Сияния средь снегов» и останавливается чуть ниже широкого пояса, сгибает колено, тесня и вынуждая Цзинь Лина отступить и вжаться спиной в Лань Сычжуя. — А ты уверен, что хочешь, чтобы мы прекратили? В его словах столько провокации и озорства, что и у Цзинь Лина, и у Лань Сычжуя перехватывает дыхание от такой наглости. Они оба замирают, парализованные столь бесцеремонным подстрекательством. — Тебе жить надоело? — Цзинь Лин сгребает ворот его верхней одежды в кулак и подаётся вперёд. Многие их перепалки и мелкие драки начинались именно так, но сейчас всё выглядит совсем иначе, обретает другой смысл. Сейчас их лица слишком близко друг к другу. — А-Лин, не стоит, — Лань Сычжуй берёт его за руку и успокаивающе гладит, словно уговаривая отпустить. — Прости нашу непочтительность, но разве мы не правы, и ты сам не желаешь подобного? — он шепчет столь бесстыдные слова прямо в краснеющее ухо и сам чувствует, как щёки пылают. Едва задевает нежную мочку губами и с упоением вдыхает приятный аромат эфирных масел, исходящий от кожи. Мягко ведёт ладонью по бедру снизу вверх и замирает у самого разреза, не решаясь проникнуть под ханьфу. Несколько слоёв ткани ничего не решают — и приятное тепло разливается по телу, оплетает и пробуждает какой-то неестественный, незнакомый голод. Лань Цзинъи давит и трётся ногой о пах столь неожиданно резко, что Цзинь Лин дёргается и тихо всхлипывает — его стон действует подобно разрядам молнии, проходя насквозь и пробирая до самых костей, а сам он выгибается в объятиях. Его бледное лицо моментально начинает гореть красным, и даже длинная чёлка не может скрыть румянец. Лань Сычжуй ловит лихорадочно блестящий взгляд друга и лишь качает головой, молча призывая не спешить. Лань Цзинъи, как всегда, слишком несдержан. — Дураки полоумные! Я вам обоим ноги переломаю и скормлю дворовым собакам! — Цзинь Лин поливает их отборной бранью, пытается оттолкнуть и выкрутиться из переплетения рук, но никто и не думает его отпускать. — Глаза бы мои вас не видели! Совсем уже стыд потеряли! — Кричишь, словно Небеса хочешь перевернуть, а сам так и не ответил на вопрос. — С вами болтать — так сам замараешься! — Цзинь Лин гневно отворачивается и смотрит в сторону. — Разве? — Лань Цзинъи, едва надавливая, ведёт кончиками пальцев по шее, вдоль дёргающегося кадыка, и, придерживая за подбородок, поворачивает голову Цзинь Лина в свою сторону. — Из твоего рта постоянно сыплется столько брани, что если кто и замарался, так это мы об тебя. Не позволяя возразить, Лань Цзинъи тут же накрывает распахнувшиеся для очередного ругательства губы своими. Он прижимается так жадно и нетерпеливо, сминая их в поцелуе и проникая языком в рот, заглушая недовольные стоны и глядя уже помутневшими глазами, словно захмелевший. Лань Сычжуй внимательно следит за каждым их движением, чувствует, как в его руках дрожит Цзинь Лин, и у него перехватывает горло, а рот начинает колоть от неподвластного ему возбуждения. Цзинь Лин добела сжимает ладони на плечах, желая не то оттолкнуть, не то притянуть, и тихо стонет, когда язык проходится по его губам. Их лица раскраснелись, дыхание стало очень громким и прерывистым, а они сами еле стоят на подгибающихся ногах. — Позволь и мне, А-Лин, — Лань Сычжуй оттесняет друга и, встав перед Цзинь Лином, кладёт ладони ему на поясницу, успокаивающе гладит. Прикасается большим пальцем к блестящим, чуть припухшим губам и стирает с них слюну. Цзинь Лин смотрит на него потемневшими глазами, но в них нет ни злости, ни раздражения — в них что-то совсем неизвестное, не виданное ранее. — Я не обрезанный рукав! — Его щёки алеют так ярко, что слились бы с киноварным рисунком на лбу. — Мы тоже, — Лань Сычжуй убирает длинную чёлку, заправляя её за ухо, проводит по шее, в то время как по его груди тоже скользят ладони. Он трётся кончиком носа о нос Цзинь Лина, заставляя того нервно вздыхать, и, прикрыв глаза, мягко целует его. Медленно и плавно, будто укрощая дикого зверя и не решаясь на резкие движения, он сминает искусанные губы, осторожно водит по ним языком. Цзинь Лин отвечает едва уловимыми, лёгкими прикосновениями, словно опасаясь собственных желаний. Они ловят напряжённые вздохи друг друга и делят одно дыхание на двоих. Голова кружится, всё тело горит, и хочется большего. — Как же! Я вижу это ваше «мы тоже»! — Цзинь Лин цепляется за грудки подрагивающими пальцами и шипит прямо в лицо. Они оба дрожат, а по телу жгучими волнами разливается истома. К припухшим, раскрасневшимся губам очень хочется прикоснуться вновь, смять их и никогда впредь не отпускать, но вместо этого Лань Сычжуй смотрит на них как завороженный, позволяя трясти себя и не зная, что на всё это ответить. Об этом он как-то не подумал. — Тише, юная госпожа, ещё рано кричать, — Лань Цзинъи вмешивается совершенно неожиданно — о нём успели позабыть, — обнимает их обоих и целует Цзинь Лина в шею, не позволяя тому отстраниться. — Да пошёл ты! Обрезанный рукав! — Ничего подобного, — Лань Цзинъи проводит языком вдоль шеи, едва прикусывая нервно бьющуюся голубую вену и оставляя влажный след. Его руки беззастенчиво скользят по животу и пояснице, не позволяя Цзинь Лину ни сбежать, ни оттолкнуть их. — Обрезанным рукавам нравятся мужчины, а нам нравишься только ты. И непонятно, что же из этого ещё хуже… — Что ты сказал?! — А что? Юной госпоже так понравилось всё происходящее, что она глохнуть на оба уха начала? — Да я тебя сейчас к праотцам отправлю! — Цзинь Лин, позабыв обо всём на свете и моментально растеряв столь очаровательное смущение, вновь разозлился и пытается накинуться с кулаками на Лань Цзинъи, а тот, уклоняясь, лишь смеётся. — Вы как дети малые, — Лань Сычжую очень хочется прикрыть лицо руками. — Всё портите. Заслоняя собою Лань Цзинъи, он вновь склоняется к Цзинь Лину, водит пальцами по щеке и легонько трётся кончиком носа о его нос, заставляя того стушеваться и моментально вспыхнуть вновь. — А-Лин, пожалуйста, не отталкивай нас хотя бы сейчас, — Лань Сычжуй покрывает его лоб и щёки невесомыми поцелуями, подобными прикосновениям бабочки, успокаивающе гладит поясницу и смотрит с таким восторгом, что колкие и бранные слова так и не звучат в ответ. Они развязывают красную ленту, ловко вытягивают золотые заколки — и те со звоном падают на пол. Тёмный шелк волос аккуратными волнами ложится на плечи, струится вдоль спины. Мягкие локоны прикрывают часть лица, делая его куда более узким и плавным, таким непривычным, а стыдливо отведённый взгляд лишь добавляет ему очарования. — Невероятно… Такие мягкие и так сладко пахнут. — Лань Цзинъи зарывается носом в затылок Цзинь Лина, трётся об него и громко вдыхает. Он ведёт пальцами по плечам, вдоль груди, обнимает за талию и смотрит так жадно, словно едва сдерживается, чтобы не наброситься на Цзинь Лина, а тот дрожит всем телом в его руках и заливается постыдным румянцем. — Такой раздражающий, невыносимый и склочный, но в то же время такой желанный, необходимый, будто воздух. Ты невероятный, А-Лин… Каждое его слово сопровождается поцелуем и лёгкими засосами в шею, из-за которых она тут же начинает краснеть. Лань Цзинъи гладит его бёдра, проникая под верхнюю одежду, вынуждая прогибаться в спине и кусать губы, лишь бы с них не сорвалось ни единого звука. — Тебе очень идут распущенные волосы, — Лань Сычжуй накручивает тонкую прядь на палец и подносит его к лицу, чтобы прикоснуться к ней. Вдыхает сладкий цветочный аромат — и от него ведёт ничуть не меньше, чем от хмельного вина. Волосы действительно оказываются очень мягкими и гладкими, и Лань Сычжуй тоже трётся лицом о прядь и тихо стонет. — Вот бы вечно тебя лицезреть, прикасаться к тебе, слушать тебя… До скончания времён… — А я этого хочу? — слова срываются с припухших губ Цзинь Лина с огромным трудом, его дыхание прерывисто, а щёки горят. Он смотрит очень внимательно, испытующе, но глаза пылают тёмным завораживающим огнём, а пальцы скользят по груди Лань Сычжуя, что никак не вяжется с жёсткими речами. — Какие же вы все дерзкие и невоспитанные в этом вашем Гусу. Цзинь Лин проталкивает бедро между ног Лань Сычжуя, водит им в такт движениям рук и медленно облизывается. Дышать становится сложнее. — А разве нет, юная госпожа? — Лань Цзинъи поворачивает его голову, прерывая их зрительный контакт, и тут же целует, не позволяя ответить на свой вопрос. Целует напористо, проникая в его рот и сплетаясь языками. Они кусают друг друга, стонут так громко и пошло, что даже Небеса бы устыдились. Лань Цзинъи не нужны туманные ответы и пустые слова, в которых нет ни крупицы правды. Он разводит полы жёлтого одеяния, выставляя на обозрение натянутый бугор на штанах, а после опускает на него ладонь и сжимает. Цзинь Лин вскидывается и вскрикивает так громко и сладко, что колени начинают дрожать и слабеть. Он выгибается, откидывая голову на плечо Лань Цзинъи, и прикрывает глаза, а с уголка искусанных губ стекает ниточка слюны. Всё его тело, подобно податливой глине, плавится в их руках, горит от каждого прикосновения, и, глядя на столь великолепную картину, оба юноши пылают в ответ, снедаемые диким желанием и неконтролируемым голодом, что так долго вынуждены были держать в узде. Лань Сычжуй также опускает ладонь на пах Цзинь Лина, гладит, едва надавливая на горячую плоть; его возбуждение столь сильное, что опаляет даже сквозь несколько слоёв ткани. У него самого всё так же горит и скручивается внизу живота, а одежды стали тесными. Он прижимается бедром к Цзинь Лину и медленно трётся об него, стараясь как можно плотнее соприкасаться тем самым местом ниже живота. — Да чтоб вас, обрезанные рукава! — Цзинь Лин хватается за плечи Лань Сычжуя, тянет к себе, вынуждая наклониться, и тут же целует, заглушая собственные стоны и всхлипы. Они переплетаются руками, ногами, беспорядочно трогают друг друга, постоянно сталкиваясь и цепляясь, словно не соображая, что делают. Верхние одежды поспешно снимаются, но их действия столь неслаженные и резкие, что куда больше они путаются в поясах и застёжках: оторваться от Цзинь Лина или хоть на мгновение отвести от него взгляд невозможно. Они кидают одежду на пол, сбрасывают сапоги, так и не поставив их ровно, продолжая покрывать лицо и шею Цзинь Лина поцелуями и лёгкими укусами. Водят по его телу ладонями так жадно и настойчиво, не позволяя даже перевести дыхание или что-то сделать самому. Но стоит только Лань Сычжую и Лань Цзинъи осознать, как именно они поступили с одеждой, юноши тут же начинают бледнеть, подобно покойникам. От столь кощунных действий они оба замирают в нерешительности, а после, забыв обо всём, порываются привести одеяние в порядок. Цзинь Лин лишь закатывает глаза, бубня себе под нос ругательства и шумно втягивая воздух. Он с трудом пытается выровнять дыхание и нетерпеливо выжидает минуту, пока они складывают вещи, а после тянет их в сторону постели. Несмотря на недовольство и нетерпение, он всё же позволяет им сложить одежду, зная, с каким трепетом и благоговением они к ней относятся. — Мы не в Гусу, здесь нет правил, да и как-то поздно думать о них, когда ты в одном исподнем. — Вот именно! Мы всё ещё одеты! — Лань Цзинъи, смеясь, толкает их в сторону кровати. Выходит немного неуклюже и резко — совсем не так чувственно и приятно, как в трактатах о любви. Он едва успевает увернуться от пятки, нацеленной ему в грудину, и, схватив ногу за щиколотку, осторожно склоняясь, притягивает её к лицу. Лань Сычжуй мягко гладит его под коленом второй ноги и повторяет действия друга. Они оба смотрят на Цзинь Лина совершенно непонятным, неизвестным ранее взглядом, улыбаются и облизываются, а после, лаская его ступни пальцами, целуют лодыжки и водят языком по подъёму. Цзинь Лин вновь заливается краской и, прикрыв лицо ладонью, отворачивается, не в силах наблюдать за всем происходящим. Его выкручивает на постели от чутких прикосновений: это очень приятно и немного щекотно, а ещё это как-то слишком постыдно и развращённо грязно. Он комкает простыню, кусает губы, лишь бы не стонать, и невольно подаётся бёдрами вперёд. Слишком мало. Когда с него стягивают исподнее, инстинктивно хочется свести бёдра и прикрыться, спрятать от чужих глаз собственное возбуждение. Но юноши так же обнажаются, выставляя на обозрение свои прекрасные тела, — и от этого не становится лучше. Белая, словно первый снег, кожа, смоляные волосы, тонкими прядями ложащиеся на плечи, розовые, искусанные и припухшие губы, идеальные фигуры с длинными стройными ногами, очень красивыми пальцами, что так и хочется облизать, и пылающие от желания скулы — всё это превратило прилежных адептов в нечто столь запретно развратное, что невозможно дышать. Цзинь Лин жадно смотрит на них, лихорадочно пытаясь охватить всё и сразу, но стоит только ему опустить взгляд ниже живота — и он тут же вспыхивает от стыда. Непонятно, чего хочется больше: вновь закрыть лицо или всё же позволить себе насладиться зрелищем. Цзинь Лин не знает, что делать дальше: ему не доводилось читать подобного рода трактаты — он растерян, не хочет выглядеть несмышлёнышем, а ещё самую малость напуган неизвестностью. А потому, чтобы хоть как-то скрыть собственное незнание, притягивает к себе юношей и по очереди целует, гладит их по груди и животу, каждый раз замедляясь у тонкой дорожки курчавых волос у самого паха. Прикоснуться к чужому паху кажется слишком дерзким и постыдным. Противоречивые желания бушуют внутри не хуже охватившего всё тело жара, а внизу живота закручивается тугая спираль удовольствия. Их возбуждение такое сильное, что по комнате плывёт дурманящий аромат мускуса, а ведь они пока что только целовались. Этого оказывается непростительно мало, хочется ещё. Цзинь Лин проводит ладонью по тонкой линии волос ниже пупка, едва сдерживаясь, чтобы не коснуться ноющей плоти, и, с вызовом посмотрев на приятелей, спрашивает: — Вы так и будете там стоять или хоть что-то, наконец-то, сделаете?! — Какая нетерпеливая госпожа, — Лань Цзинъи тут же склоняется над ним, покрывая лицо и шею поцелуями, гладя пальцами внутреннюю сторону бедра и заставляя мелко вздрагивать от каждого прикосновения. Он и сам весь дрожит от нетерпения, но не в силах промолчать. Вместо ответа Цзинь Лин кусает его за плечо, вынуждая тихо застонать. — А-Лин, нам не стоит спешить, всё должно быть правильно, — Лань Сычжуй теснит приятеля и так же целует, скользя пальцами по груди. Он едва задевает уже напряжённые, немного ноющие соски и легонько их сжимает. Они оба заставляют Цзинь Лина дрожать и извиваться от прикосновений, подаваться вперёд и пытаться избежать сладостного мучения. Они беззастенчиво трогают его везде, изучая каждый доступный участок кожи, — и он отвечает им тем же, лаская юношей в ответ, податливо выгибаясь в их руках и медленно плавясь от удовольствия. — Юная госпожа, раздвиньте, пожалуйста, ноги пошире, — просит Лань Цзинъи и кусает Цзинь Лина за коленку, а после тут же зализывает место укуса. — Даже священный огонь не очистит твой рот после такой похабщины! — А-Лин… — Цзинь Лин возмущается, но стоит ему услышать тихий шёпот на ухо, почувствовать мягкие, но настойчивые прикосновения Лань Сычжуя — и он тут же сдаётся. Собственные стоны и влажные укусы заглушают тихие смешки. Лань Цзинъи целует обнажённую кожу, водит по ней кончиком языка, щекоча волосами и заставляя мелко вздрагивать, а после берёт его плоть в ладонь и накрывает её ртом. Опаляющий жар и приятная влага окутывают твёрдое естество, вынуждая вскинуть бёдра и прогнуться. — Не надо… Стой… — Цзинь Лин дёргается, тянет руки к плечам Лань Цзинъи, желая его остановить, но его тут же хватает за запястья Лань Сычжуй и прижимает их к постели. — А-Лин, пожалуйста, позволь нам… — Лань Сычжуй гладит его по голове, зарываясь пальцами в волосы и чуть сжимая их у затылка, прикусывает мочку уха и неспешно её посасывает. — Всё будет хорошо. Цзинь Лину много чего хочется ответить и сделать, но всё, на что он сейчас способен, — это выгибаться, подаваясь бёдрами вперёд, толкаясь как можно глубже в податливый рот, и целовать Лань Сычжуя, лишь бы не заходиться в постыдных криках. По его плоти скользят языком и губами, сжимают и так старательно заглатывают, что она трётся о самое горло; её ласкают ладонью так усердно, что все возмущения и ругань моментально уступают место тихим стонам. Лань Сычжуй берёт его за руку и кладёт её себе на пах — Цзинь Лин неосознанно сжимает пальцы в кольцо и проводит по всей длине. Горячее естество пульсирует, по нему стекают белёсые соки, которые он тут же размазывает. Теперь ласки даются легче, и Лань Сычжуй начинает дрожать всем телом, обнимает его ещё сильнее, а их поцелуи становятся торопливо-смазанными. Цзинь Лин крайне редко трогает людей, а прикасаться к самому интимному месту человека кажется и вовсе чем-то странным и нереальным. Чувствовать пульсацию, размазывать любовные соки, слышать, как от каждого его движения Лань Сычжуй громко выдыхает ему на ухо и тихонько скулит, ощущать всем телом, как его трясёт, и прижиматься к нему. Это очень приятные ощущения, но ещё приятнее ощущать, как его ласкают между ног. Чувствовать мокрый язык, что кружит вдоль плоти, чувствовать его лёгкие прикосновения и ощущать, как то гладят, то царапают его бёдра. Самому зарываться пальцами в длинные мягкие волосы, и сжимать их, и немного надавливать на затылок, и чувствовать, как всегда несносный Лань Цзинъи покорно принимает его глубже в горло. Смотреть на его припухшие, влажные от слюны губы и алеющие щёки, на дрожащие ресницы и блестящие глаза ещё приятнее. Это похоже на какое-то сладкое дурманящее безумие. Они плотно прижимаются друг к другу, ни на мгновение не прекращая свои ласки, словно если остановиться, то мир перевернётся. С упоением целуются, изучая руками и ртом мокрые от пота тела, зарываются во влажные волосы и тянут за них, с удивлением обнаруживая, что лёгкая боль распаляет лишь сильнее. С безумной страстью сливаются воедино, жадно кусая и вдавливая податливые, горячие тела в постель. Они постоянно меняются местами и позами, стараясь попробовать сделать с каждым из них как можно больше всего, заставить стонать и кричать. Доводят до исступления, до полной невозможности дышать от нахлынувших ощущений и полной неспособности осознавать, где реальность. Они растворяются в неконтролируемом желании и сливаются воедино, становясь одним целым, деля между собой дыхание, удары сердец и странные чувства, что рвутся из груди.