Нулевой: новым взглядом на старый мир

      – ..ку! Изуку!       Изображение, показывающее заплаканную маму и кучу врачей, стоящих над ним, было слишком чётким; глаза неприятно резануло, и картинка тут же пропала, оставляя мальчика наедине с неприятной липкой темнотой.       Кардиомонтиор, подсоединённый к грудной клетке в нескольких местах присосками из мягкого медицинского латекса, предупредительно запищал одним длинным долгим сигналом. Вовремя оттеснившие рыдавшую Инко врачи констатировали только что очнувшемуся Изуку Мидории вторую клиническую смерть.       Инко заорала и забилась в крепких руках державшего её санитара, роняя слёзы на идеально чистый пол больничной палаты реанимационного отделения. Состояние её сына, что только недавно было просто стабильно тяжёлым, ухудшилось, а жизнь, за которую так долго боролись врачи, снова повисла на волоске.       Главный хирург буквально вылетел в коридор и приказал прибежавшей на крики медсестре в срочном порядке готовить операционную. Пожилому доктору, блестяще проводившему все операции своим маленьким пациентам, снова стало невероятно страшно. Такой ужасный случай был далеко не первым в его долгой и разнообразной практике, но точно самым запоминающимся. Не каждый день ему приходилось констатировать две клинические смерти подряд.

***

      Здесь было очень ярко. Мидория прищурился, потому что глаза неприятно жёг холодный белый свет. Он стоял посредине большой комнаты, в которой, если приглядеться, не было двери и ни одного окна. Изуку растерялся. Последнее, что он помнил – это очень сильный удар Бакуго, который обрушился прямо на висок. После этого наступила кромешная тьма, из которой его долго, очень долго не хотели отпускать. Мидория ходил по ней совершенно вслепую, тщетно пытаясь нащупать хоть что-нибудь, что помогло бы ему выбраться оттуда или хотя бы разглядеть место, в котором он находится. Всё закончилось резко, вдруг неожиданно появилась эта комната со светом, от которого уже начали слезиться глаза.       – Изуку Мидория? – прозвучал глубокий мужской голос за спиной.       Мидория так и подпрыгнул на месте, никак не ожидая, что он будет находиться здесь не один. Перед ним стоял странный старик и с крайне серьёзным взглядом, полным беспокойства, смотрел на обескураженного Мидорию.       Старик, напоминающий какого-то чудака из старинных сказок, был страшным и очень некрасивым, но какая-то неведомая сила заставляла смотреть именно на него, притягивая взгляд, словно магнит. Он был довольно широкоплеч, но немного суховат, его покрытое грубыми морщинами старческое лицо с чётко прослеживающимися скулами и выступающим подбородком не было лишено какой-то дикой привлекательности, а длинная козлиная бородка лишь придавала его образу пугающий шарм. Было непонятно, отчего такой ужасный старик привлекал всё внимание к себе, отчего в каждом его движении угадывалось благородство и какая-то необъяснимая порода. Но больше всего завораживали его глаза. Склеры насыщенного лавандового оттенка с тонкими чёрными кольцами, напоминавшими рябь на воде, пугали, при одном взгляде на них становилась понятно, что они несут в себе некую ужасающую силу, силу, которую лучше не знать и никогда с ней не сталкиваться.       – Мидория, слушай внимательно, – произнёс старик, всё так же напряжённо глядя на него и как-будто чего-то ожидая. – Тебя больше нет в том мире, точнее, нет духовной оболочки, а физически твоё тело уже мертво. Ты умер сразу же после удара того светловолосого подростка, но я смог кое-что выпросить у местного Бога Смерти, поэтому, если тебя кто-то обнаружит, – тут старик сделал небольшую паузу, немного нервно перебирая свою бородку, – а тебя обнаружат, то смогут спасти. По крайней мере, об этом я договорился с Шинигами и, надеюсь, он меня не подведёт.       Изуку попятился назад, широко раскрыв глаза и что-то шепча себе под нос. Он правда умер? Как же так, почему... Почему от руки его лучшего друга?.. Мидория нервно провёл рукой по волосам и на всякий случай больно ущипнул себя за шею. Ничего не произошло, более того, он даже не почувствовал собственного прикосновения. Рука... Изуку выпучил глаза на собственную руку, которая была прозрачной, как у приведения, сквозь неё, как через слегка мутноватое стекло, можно было даже рассмотреть все неровности на полу в этом помещении.       Когда он упёрся в стену и понял, что дальше идти некуда, а с появлением этого старика вопросов стало больше, чем ответов, то решил, что логичнее всего будет расспросить этого человека, раз уж он так уверен в том, что говорит. О том, есть ли логика в его смерти, Мидория предпочёл не задумываться.       – Кто вы и откуда меня знаете? – слёз он сдержать всё-таки не смог, и поэтому стоял сейчас, прислонившись к стене и утирая рукавом редкие, но крупные капли, стекающие по щекам.       – Меня зовут Хагоромо Ооцуцуки и я… нет, я не выбирал тебя, чтобы кое-что передать... – Хагоромо закусил губу, бросив на Изуку изучающий взгляд, – На самом деле я ждал другого человека, но получилось так, что его спас тот, кто чувствует смерть. Так как подходящих душ не нашлось, я был уже вынужден отказаться от своей идеи, но, – тут он развёл руками и как-то нехорошо прищурился, – Твой дражайший друг решил за тебя и меня, что нам... суждено встретиться.       Мидория всхлипнул и исподлобья посмотрел на Хагоромо.       – И для чего я вам нужен? Насколько я понял, я – запасной вариант?..       – Что же... – Хагоромо почесал затылок и усмехнулся, – на самом деле, ты тоже подходишь для этой роли: ты без так называемой причуды, – он косо взглянул на напрягшегося Мидорию и продолжил, – у тебя хорошие задатки: ум, сообразительность, смелость...       – Но?       – Есть то, что перечёркивает все твои полезные качества и ставит под вопрос передачу моей силы тебе. Я упомянул смелость, но что-то мне подсказывает, что ты смел до одури, а этого допускать никак нельзя: человек должен понимать ценность в первую очередь своей жизни, а иначе это можно назвать безрассудством. Всё профессионалы, которыми ты так восхищаешься, сначала трезво оценивают ситуацию и только потом ввязываются в бой; смерти тех героев, которых так оплакивают в мире – результат переоценённых возможностей. Если бы все герои действовали настолько безрассудно, – старик почесал подбородок, – к этому моменту в мире не осталось бы ни одного.       Мидория слушал, раскрыв рот. Он чувствовал себя так, словно его ударили тяжёлым обухом по голове, только вот в качестве обуха выступала... голая правда. Хагоромо одним ударом разрушил розовый мир, в котором мальчик жил на протяжении 13 лет; мир, в котором Всемогущий и другие профессиональные герои были настолько крутыми, что лезли в драки и выходили оттуда без единой царапины, и крутизна их была ничем иным, как полезным бонусом с рождения. Для Изуку не существовало геройских смертей, ведь все герои обязательно побеждали преступников. Да как вообще можно умереть, если одолел злодея?..       – И ещё... А, впрочем, неважно. – быстро и нервно соскочил с темы Хагоромо. – У нас очень мало времени, поэтому скажи мне сразу: согласен ли ты пойти за мной сейчас и преодолеть очень, очень долгий и болезненный путь или предпочтёшь спокойно умереть без малейших страданий и боли?       – Это проверка, да? – сообразил Мидория, неловко шмыгая носом. – Подождите секундочку, я в замешательстве, – он присел на корточки и, обняв голову руками, начал раскачиваться из стороны в сторону. – Я правда умер? Правда умер из-за Каччана? – тут он нервно рассмеялся, и, подняв глаза на старика, произнёс. – Я, наверное, сказал бы, что, как храбрец, выберу вариант пойти за вами и узнать, что же за путь меня ждёт, но...       – Но?.. – выгнул бровь старый Хагоромо, изображая на лице интерес.       – Я правда, правда очень сильно хотел жить и стать героем! – Изуку засопел, рассматривая пальцы на своих прозрачных ладонях. После непродолжительного молчания он продолжил. – Но я... боюсь. Боюсь и совершенно не знаю, сколько боли будет в первом варианте. Чем я поплачусь за это?.. Что получу взамен?.. Кроме спасённой жизни, о которой, возможно пожалею.       – Неплохо. – приподнял уголки губ старик. Возможно, он не так уж и ошибся, когда решил не отступаться от своего плана и передать этому мальчику часть своей силы. – Но всё, что я могу тебе сказать – это «крайне» и «очень». Твой путь будет очень болезненным и ты, возможно, действительно не раз пожалеешь о том, что выбрал его и не предпочёл спокойно умереть, однако... Сила, которой я хочу наделить тебя, просто колоссальна, она даже превышает силу этого... Как его у вас зовут... – он пощёлкал пальцами и нахмурился, силясь что-то вспомнить.       – Всемогущего? – одними губами произнёс Изуку, ошеломлённо глядя на Хагоморо.       – Да.       Всё, абсолютно всё, что сейчас с ним происходило, было полнейшим абсурдом. Смерть, светлая комната, странный бородатый дедок, произносящий непонятные речи... Обещания о некой силе... Да что вообще может превзойти силу Всемогущего? Мидория захихикал, поглядывая на старика. А потом неожиданно поморщился, шмыгнул носом и спросил то, что его давно уже волновало:       – Но мне придётся же выполнить что-то взамен, так ведь?       – Мне нравится твоя хватка, – улыбнулся уголками губ старик и тут же помрачнел. – Но я же сказал, что дам ответ лишь в том случае, если ты согласишься пойти со мной. Времени в обрез, реша...       – Я согласен – перебил его Изуку и, истолковывая удивлённый взгляд того по-своему, продолжил. – Если я умру, я заставлю свою маму плакать, а Каччана... – тут он посерьёзнел, – Чувствовать вседозволенность…       – Что же, тогда пойдём со мной, я постараюсь открыть тебе глаза на твоего «друга»...       В маленьком дворе, где сейчас не было ни души – все жильцы здешних домов пропадали на работе – были слышны звуки ударов, чьи-то матерные возгласы и агрессивный рык.       Кацуки бил быстро, сильно и очень больно, стараясь задевать те места, куда уже ударял и куда попадали ребята из его компании. Он не давал передышки и всё время отпихивал и наступал на багрово-синие от синяков и кровоподтёков руки Изуку, не позволяя тому дать сдачи или даже попытаться закрыться. Ребята тоже не отставали и с удовольствием отхаживали Мидорию ногами, вымещая на нём, кажется, всю злобу на мир и ещё чуточку на неспособность мальчика противостоять им, его обидчикам.       Самое… неправильное было в том, что Изуку даже и не пытался защититься, и это раздражало, буквально выбешивало Бакуго, которого хлебом не корми — дай только повод помахать кулаками, а у ребят из его компании просто давно уже не было хорошей драки, или, правильнее будет сказать, не было хорошего мальчика для битья. Кацуки неимоверно злился: Мидория совершенно не реагировал на избиение, он лишь тихо скулил и иногда охал, и Бакуго бы поверил, что ему больно и что он действительно страдает, если бы не знал того с самого детства. Взгляд Деку не выражал сейчас ничего, на лице, искажённом лишь гримасой физической боли, не было написано ни единой нормальной эмоции, которые могут быть написаны на лице нормального человека, которого так колотят. Иной бы точно подумал, что Мидории плохо, что он унижен и не понимает, за что его избивают; иной человек, но не Бакуго Кацуки. Он всегда с лёгкостью мог сказать, какие эмоции испытывает Изуку, лишь взглянув на выражение его лица, а сейчас его пустой, впервые нечитаемый взгляд очень, очень не нравился Кацуки. Он настораживал и… пугал. Поэтому Бакуго, в попытках прогнать этот не сильный, но непонятный и липкий страх, старался бить ещё сильнее и больнее, надеясь на то, что Мидория хоть как-нибудь, хоть на одну секундочку сделает попытку дать сдачи или хотя бы попросить пощады, словом, выразит хотя бы одну эмоцию, которая, возможно, удовлетворит Бакуго и заставит его поверить, что перед ним сейчас – Мидория Изуку, тупой Деку, а не кто-то другой в его теле.       Мидория, захлёбывающийся в собственной крови, попытался было её сплюнуть и тут же получил ещё один мощный удар в нос, чувствуя, как трещит и ломается хрящь. По лицу и в горло быстро потекла солёная горячая жидкость. Сил хватило лишь на то, чтобы неразборчиво пробулькать: «Ках..чха...».       Следующий удар пришёлся в солнечное сплетение, и Изуку, не ожидавший такой скорой расправы, неловко сглотнул всё ещё заливающую весь рот кровь, подавился и закашлялся, выпучивая глаза и открывая рот, как рыба, чем вызвал у Бакуго очередной приступ ярости. Каччан бросил своей компании что-то неразборчивое вроде: «Тормозните», пнул лежащего на животе Мидорию в бок, брезгливо и опасливо переворачивая ногой того на спину, присел на корточки и приподнял его голову за волосы так, чтобы его собственные глаза находились на уровне глаз Изуку.       – Если ещё раз, – медленно, с расстановкой произнёс Бакуго, встряхнув Мидорию за волосы, – я услышу, как ты говоришь о том, что обойдёшь меня и станешь героем, – тут он нехорошо улыбнулся и слегка облизнул верхнюю губу, – тебя, Деку, по кусочкам будут собирать по всей стране. Героем номер один стану я, а такие слабаки вроде тебя как сидели в подсосах, так там и останутся. У меня уже удар крепкий, – и он хвастливо продемонстрировал свой ещё подростковый но уже довольно крепкий бицепс, – того и гляди, вторым Всемогущим стану!       Мидория, сплюнув кровь прямо под себя и оставив половину на подбородке, посмотрел заплывшим левым глазом (второй ему буквально выбили и не было ни капли сомнений в том, что он уже не сможет им видеть) в налитые кровью глаза своего друга детства и тихонько засмеялся.       – Такой крепкий удар, говоришь, Каччан, а такой слабак как я всё ещё может шевелиться и даже разговаривать… – пробулькал оставшимися зубами Деку скорее даже для себя так тихо и неразборчиво, что Кацуки, если и не понял, то буквально прочитал по его разбитым губам.       Вдруг Бакуго, собравшемуся было ответить что-то колкое, стало не по себе, он инстинктивно почувствовал чей-то цепкий и очень неприятный взгляд, что блуждал по спине и затылку и пробирал до дрожи. Кацуки быстро оглянулся, надеясь поймать нарушителя его спокойствия, но за спиной была лишь глухая бетонная стена, скрывающая этот маленький тихий дворик от шума внешнего мира. Бакуго нахмурился, раскидывая умом, кто бы это мог быть, а когда смысл сказанных Деку слов дошёл до его сознания, буквально вскипел.       Он уже не увидел, как единственно уцелевший глаз Мидории покорно закрылся и не услышал его просьбу остановиться, высказанную скорее для приличия, чем для того, чтобы реально остановить свою пытку; гнев на то, что его оскорбила какая-то беспричудная рохля, был настолько сильным, что Бакуго, уже не ведая, что творит и какие могут быть последствия, принялся лупить полуживого Изуку с удвоенной силой. Видя, что его компания стоит в замешательстве и словно оценивает его действия со стороны, Бакуго заорал и взорвал вокруг себя воздух. Ребята, ни то испугавшись гнева своего товарища, ни то просто поддавшись его настроению убивать, присоединились к избиению Изуку Мидории с удвоенной силой.       Его тогда всё-таки убили. Те два удара ногами, предназначавшихся лишь для того, чтобы запугать, стали смертельными. Один попал прямо в кадык, ломая его и вызвав удушье, а второй – по рёбрам, в область сердца, что и способствовало его остановке. Каччан, разозлённый до такой степени, что даже не пытался контролировать силу, которую вкладывал свои удары, был тем, кто сломал кадык. Возможно, он ударил не со зла и хотел попасть только по лицу в воспитательных целях, как он это называл, однако Мидория, не желая подставлять разбитый в кровь нос во второй раз, увернулся от чьего-то тяжёлого ботинка в самый неудачный момент.       И если после этого удара призрачный шанс на выживание у Изуку был, то не уступающий по силе удар в сердце стал для него последним.       Каччан и его банда, распалившись не на шутку, ещё минуты две добивали уже мёртвую жертву, совершенно не обращая внимания на то, что тело перестало исходить судорогами и вообще как-то реагировать на удары.       Красный от злости, запыхавшийся Бакуго напоследок хорошенько приложил Мидорию головой об твёрдый асфальт, сплюнул на землю около его лица и преспокойно ушёл, заложив руки в карманы. Ребята последовали его примеру, а один пацан, смутившийся того, что Изуку не подаёт никаких признаков жизни, был так обруган Кацуки, что не преминул тут же оторваться от разглядывания тела и присоединиться к своей компании.       Но Бакуго всё же оглянулся разок, соврав самому себе, что хочет лишь убедиться в том, что Деку не притворяется, а действительно повержен и не собирается ударить им в спину. Хотя... «Мидория не то, что не обидит никого, но и сдачи не даст, даже в случае, если кто-то скажет про него что-то нехорошее...» – вспомнились вдруг слова их бывшего одноклассника, а где-то внутри очень неприятно кольнула совесть. Кацуки скрипнул зубами и со всей дури пнул какой-то камушек, валявшийся на дороге. Камушек зарядил прямо в капот машины, сигнализация заорала на весь двор, и Бакуго, проклиная всё того же ни в чём не повинного Деку, дал товарищам знак разбегаться и усвистал к себе домой.       Ощущение того же цепкого взгляда на своей спине не оставляло его в покое всю дорогу домой, но едва ему стоило переступить порог, как ощущение тут же исчезло, буквально растворилось, не оставляя после себя ни единого напоминания о том, что произошло.       Бакуго лишь фыркнул, кинул в стиральную машинку толстовку, на которую Изуку случайно подавился кровью, и залез в душ. «Оклемается, не принцесса с горы единорогов» - буркнул под нос Кацуки, яростно намыливая мочалку.       Спустил свою ярость. Отыгрался.       Изуку Мидория сидел рядом со странным стариком прямо на полу в каком-то полуподвальном помещении и, не сдерживаясь, рыдал тому в белую робу.       – Зря ты это делаешь, Хагоромо, очень зря, – раздался голос из угла комнаты, – Ничего хорошего из этого не получится...       – Помолчи, – коротко бросил старик, которого назвали Хагоромо, – без тебя разберусь, что мне делать.       Человек, стоящий в углу, лишь фыркнул. Он был невысокого роста, несколько узковат в плечах и постоянно сутулился. Внешностью он обладал самой обычной, из общего образа выделялись разве что его прекрасно ухоженные длинные и блестящие седые волосы, что смотрелось немного несуразно с его довольно молодыми чертами лица.       – Я сделал свой выбор, – добавил старик, – И я не отступлюсь от своего решения.       – Ты не понимаешь, – возразил человек, прислонившийся к углу, – В прошлый раз, когда «бедный, несчастный и запутавшийся» Учиха получил эти глаза, он несколько раз пытался убить ребёнка из Пророчества. Ребёнка, Хагоромо! Который, если ты забыл, спас мир практически в одиночку, на голом энтузиазме и вере в светлое будущее.       – Да знаю я, – отмахнулся Хагоромо, – думаешь, мне самому его не жаль? Но он же победил! К тому же, Саске ему помог...       – Только для того, чтобы потом убить! – сострил человек. – Чтобы убить, Хагоромо! У него не было никаких, повторюсь, совершенно никаких понятий о дружбе, чести, справедливости, в конце-концов. Он, видите ли, мститель, и его не волнует никто и ничто. – тут человек помолчал немного и, вздохнув, продолжил, – Подумал, раз глазки получил – то теперь такой особенный?       – Каждый человек особенный, – вздохнул Хагоморо, всё ещё прижимая плачущего Мидорию к себе, – Ты видел, каким был Итачи?       – Ничем не лучше остальных Учих, – хмыкнул человек, – только больно уж прямолинейный. Служил там, где вся информация, казалось бы – бери и пользуйся, плюнь ты на этих старейшин, выведи тихонечко маму, папу и братика под ручку из деревни, когда совсем худо стало – вот и дело с концом. Так и не вывел. А почему? – человек поморщился, будто съел кислый лимон, – Потому что не понял, что хитрость свою, которую в бою где не надо использовал, можно и в быту применить.       – Он был невероятно умён! К тому же, он стал бы отступником.       – Он и так им стал, Хагоромо! – воскликнул человек, наконец, отрываясь от стены и переходя к другой. – Этому болвану и в голову не пришло, что отступникам с живыми мамой, папой и братом живётся легче и для нервов гораздо полезнее.       – Но он рисковал бы семьёй!       – А кто ей не рисковал? Назови мне хоть одного человека в том мире, который жил бы спокойной жизнью и ни разу не волновался о том, что его семья может кому-то помешать…       Мидория, уже немного успокоившийся, но всё ещё хлюпающий носом, сидел под боком у Хагоромо и внимательно прислушивался к диалогу. Попытки уловить связь между этим разговором и своей смертью ни к чему не привели, поэтому Изуку отнял заплаканное лицо от белой и основательно подмоченной робы старика и вопросительно уставился на него.       – Ну что, увидел, насколько ты дорог своему "другу" детства? – обратился к Изуку Хагоромо. – Я, если честно, до сих пор поражаюсь тому, как ты это терпел. Неужели нельзя было обратиться к начальству, там, или ещё куда?       – Я... Я маму волновать не хотел. – всхлипнул Изуку и злобно растёр остаток слёз по щекам. – К тому же Каччан тогда бы просто озверел... А так... Бил, конечно, но не так, чтобы...       Мидория прервал поток своей речи на полуслове и замолчал. "Не так, чтобы" на его языке означало нечто среднее между решением идти в больницу от невыносимой боли и отказом от этой идеи в пользу стерпеть и остаться дома. Почти все карманные деньги уходили у него на покупки пластырей, бинтов, йода и прочих антисептиков. Бакуго бил беспощадно, назависимо от настроения. Иногда у него, конечно, случались "моменты просветления" и он ненадолго забывал об Изуку, но почти всегда в такие моменты находился кто-нибудь из его шайки, кому не хватало в жизни живой груши. Мидория ненавидел такие моменты больше всего потому, что Каччан поднимал себе настроение ещё больше избиением одноклассника.       – Готов? – спросил Хагоромо, оборвав поток его невесёлых мыслей.       Мидория кивнул, а затем перевёл любопытный взгляд покрасневших глаз на человека. Человек посмотрел на него в ответ, ухмыльнулся каким-то своим мыслям и произнёс:       – Молодой человек, если вы думаете, что всё будет максимально легко, просто и понятно, то вы очень, очень сильно ошибаетесь. С силой, которую Вы получите, вы скорее будете отстаивать свою жизнь, нежели спасать жизни других. Пути назад, – он выразительно взглянул на Изуку своими тусклыми серыми глазами, – уже не будет. Поэтому советую ещё раз всё тщательно взвесить и решить...       – Я решил! – твёрдо произнёс Мидория, немного виновато посмотрев на человека. – Я... Правда хочу продолжить жить, хочу радовать маму, хочу стать героем... И доказать Бакуго, что его поступок был отнюдь не геройский. Этого достаточно?       – Вполне. – хмыкнул человек, отлепляясь от стены и подходя к Изуку вплотную.       – А... какова цена?       Человек ещё раз хмыкнул и, задумчиво посмотрев куда-то поверх головы Изуку, произнёс:       – А предоставь-ка мне душу одного человечка, владельца причуды «Все за одного», что-то больно он распоясался...

***

      Кардиомонитор пронзительно запищал. Врачи, отошедшие от ещё теплого трупа, удивлённо переглянулись. Пациента хорошенько тряхнуло, а после его тело выгнулось в немыслимой судороге. Мёртвый мальчик закричал. Врачи со страху не сразу сообразили, в чём дело и подбежали к операционному столу лишь спустя несколько секунд.       На них был обращён взгляд страшных красных глаз. Кровавые слёзы заструились по щекам, подбородку и шее и скрылись за ушами. Правый глаз, в котором до этого момента была различима лишь одна чёрная запятая, задёргался. Изуку снова заорал, но хирурги и санитары застыли в ужасе, не в силах шевельнуться. Всего лишь за долю секунды в глазу показалась вторая запятая, потом третья, потом они преобразовались в странный чёрный рисунок, напоминающий ветряк. Далее рисунок изменился так быстро, что никто не смог разглядеть, что он напоминал теперь, а потом врачей отбросило в сторону ударной волной страшной силы.       Санитары, услышав шум в операционной, бросились туда. Увиденное поразило и шокировало: по всему помещению валялись вырванные с корнем из розеток медицинские приборы, скальпели, лотки с окровавленными бинтами. Кое-где с потолков сыпалась побелка, а один из санитаров ощутил на своей коже теплый майский ветерок, который дул из голых оконных проёмов: стёкла вынесло полностью.       Врачам, припечатанным к стенам операционного помещения, помогли подняться.       – Быстрее к столу, он может быть ещё жив! – окликнул коллег главный хирург.       Он был единственным, кто не потерял самообладание. На жизненном пути старый доктор бывал в ситуациях, от которых мурашки бежали по коже, но такое он видел впервые. Возвращение с того света, позднее пробуждение причуды, да ещё и такой силы было чем-то ряда из вон выходящим.       Изуку всё так же лежал на операционном столе, мелко подрагивая. Левый глаз его почернел, лишая возможности отделить цвет зрачка от радужки, а правый... Хирурга проняла неприятная дрожь, и он повалился на колени, чувствуя, как всё тело покрывается мурашками. Было... Очень страшно, настолько страшно, что кровь застыла в жилах. Такого ужаса старый доктор не испытывал даже во время военных действий, когда приходилось оперировать при тусклом свете чьей-то причуды, почти вслепую, слушая свист пуль над головой и гадая, будет ли им дан шанс дожить до утра...       Вся склера правого глаза Изуку Мидории приняла нежный лавандовый оттенок, а вокруг того же, как и в левом глазу, чёрного зрачка, расплылись тоненькие чёрные круги.