Денно и нощно

      «Кто сказал, что бесполезно биться го-ло-вой-об-сте-ну?» Антон целился ногой в брючину, управился в пять прыжков, к уже примолкшему Бутусову и бодро скрипящему проигрышу.       Потянулся к галошнице за говнодавами… Нет, вначале «Нинель», вульгарный столбик с переходного лотка, маслянисто целующий переносицу и почти что чернильные синяки под глазами. Сегодня контур пошёл ровно, справа налево, щипнул незарубцевевшую ссадину около края нижнего века, обогнул бровь. И замер комкастой точкой — Антон на минуту будто застыл в ступоре, а рьяный Бутусов, образца 86-го, всё выводил из динамика про зреющий в поле урожай.       После жаркого запустения квартиры особо промозгло было карабкаться по пожарной лестнице под немилосердной моросью. Антон ловко, как гимнаст, влез на блестящую сыростью крышу, прислонился к сдохшему дымоходу, задышал тихо и часто; мелкий дождь падал на полы расстёгнутого макинтоша, расплываясь на нём оловянными пятнами.       Ветер под плащом змеился холодом. Вернулось чувство клейкости в напомаженном ореоле, «Нинель» разила в нос старушечьим марафетным вазелином. Правый глаз подёргивало то ли в тике, то ли от помадной частички, вновь мерзопакосно попавшей за веко. Пальцы измазала грязь — не прочистишь. Антону вдруг вспомнилась Олечка, по-лолитному оттягивавшая почерневшее от стёкшей туши веко; две полумаски на лице — маскарные разводы и полукруглая тень от широких полей шляпки…       Правый глаз помутнел от налившейся уже тёплой слезы — но это всё раздражение от дешёвой помады и не более.       Внизу неистовствовал проспект Сахарова, скандирующий нестройный хор перекрывали надрывные гудки машин. Утихнут ли протесты с холодами, как пророчили Антону под стук кофемолки, если третий час люди центр блокируют, вымокшие, продрогшие, зажатые оцеплением, а скопищем чернеющие?..       Антон прикрыл глаза, нервически выпачкал мизинец о напомаженную переносицу. В последний свой визит папахен вновь упражнялся в резкости, заявив, что только грамотных удел с броневика вещать, дураков же правильно в зелёнку окунают.       — Зачем на рожон полез? Ну пойми, силовики тоже люди, это их работа — вас гонять. Припёрлись толпенью, когда вас не звали, дорогу работягам обычным перекрыли. Люди по делам спешили, а вы дурью маялись. Руки тебе заломили — подумаешь! В хвалёной Франции, вон, резиновыми пулями митингующим глаза выбивали. Дипломат хренов, лучше б международное право учил…       Голос каркал, как у вечнопростуженного. Хотя, казалось бы, папахен обыкновенно грел зад в своём шестисотом и таскал в портмоне два флакончика с антибактериальным гелем — ловкачом надо было быть, чтобы подцепить заразу. И везунчиком, чтоб не слечь с воспалением лёгких, когда торчишь на продуваемой всеми ветрами крыше, а макинтош нараспашку.       Антон вымученно вздохнул — шёл пятый месяц, как папахен сложил два и два. Синдром Кларка Кента разбивался вдрызг за пределами киноэкрана.       Пальцы скользнули к подбородку, и в мороси едва различился эфемерный табачный шлейф.       «У нас такой дедукцией классуха владела, знаешь — руку нюхала, если между указательным и средним свербило — всё, курильщик, родителей ко мне!»       Олежа… Олежа тогда неловко смеялся, нёс разномастную чушь, как будто не он сейчас в долгообдуманном порыве поднёс к губам его, Антонову, ладонь. Они стояли за розничным печатным киоском, премерзкие газетёнки из приоткрытой двери почти что сладко пахли свежей типографской краской. Олежа было затвердил про журнал с супергеройскими шахматами в витрине, а поймал молчание и сам замолк, выпустив руку.       Справа маску Антону перекосило, совсем дурная «Нинель» растеклась по виску к щеке. «Испугался, да, Олежа?» Не гадал-не думал, а прикосновение то последним у них было.       Ну, а сегодня, что сегодня? Финальный аккорд под маской для никого, безмолвное безучастие, чтобы затем, ушедшим в закат, внушить-поверить, что сшибать об стену голову бесполезно лишь временно.