ненавидь меня

В красном пластиковом стаканчике Чейза Лонг Айлендский холодный чай, в который помимо прочего, он вылил порцию виски Энтони. Он неуверенно поднимает его с барной стойки, мнёт в руках и выпивает оставшийся алкоголь залпом. Вкус дерьмовый настолько, что ему блевать хочется, и Чейз жалеет, что добавил туда Джонни Уокера. Сегодняшняя тусовка — ультра-мега отстойная, по мнению Хадсона. Он сам не замечает, как отбивается от своих друзей, изредка бросая на них лишь косые взгляды. Парни шутят, громко смеются, и практически не употребляют алкоголь, что противоречит моральным устоям Чейза, потому сегодня он напивается, как всегда, до бессознательного состояния, удивляясь, как Гриффин может пить только колу-лайм весь вечер. Дерево барной стойки, на которую он опирается спиной, кажется ужасно горячим и будто живым. Его рассудок затуманен, и девчонка, сидящая на кожаном диване, постоянно накручивающая прядь рыжих вьющихся волос на палец, выглядит очень привлекательно. Она игриво перекидывает ногу на ногу, смотрит на Чейза, улыбаясь до противного сладко. В ответ он без капли стеснения скользит взглядом по вырезу ее футболки и останавливает свое внимание на подвеске, лежащей в выемке между грудей. Перспектива переспать с ней не кажется чем-то до пизды хорошим, но в целом он и не против подобных отношений на одну ночь. Лишь где-то на периферии сознания Чейз понимает, что ему не нравится все происходящее. Очередной саунд-клаудовый трек, сменяющий предыдущий, неприятно бьет по вискам и отдаёт басами куда-то в грудную клетку. Веселые восклицания разгоряченных пьяных подростков начинают сводить юношу с ума. Он жмурится, надеясь, что это мерзкое состояние похожее на отходняк после марок, пройдёт. Внутри, под рёбрами, все начинает чесаться и неприятно зудеть, и, будь Хадсон менее слабохарактерным, он бы с радостью своим же руками вспорол себе живот, царапая кожу кольцами и разрывая плоть своими тонкими, практически девичьими, пальцами. Он бы хотел вывернуть свои органы наружу и сломать собственные рёбра, лишь бы все это прекратилось. Как только он открывает глаза, в неоновом свете видит перед собой смеющегося Джейдена. Он протягивает ему шот текилы с долькой лайма на каемке стопки, и Чейз, только что про себя зарекшийся больше не пить, берет его. Слизнув соль с участка наружней стороны ладони Хосслера, находящегося между большим и указательным пальцами, Чейз выпивает текилу. Он даже не закусывает ее блядским лаймом, который ему протягивает Джейден, потому привкус на языке остается горьковато-кислым. Будто бы разбил губу, и кровь попала на язык. Его передёргивает. Джейден, перехватывая тонкое запястье, пытается вытащить его в центр комнаты, к хаотично танцующим под ритмичный бит телам. Чейз морщится и вырывает свою руку из цепкой хватки юноши. Он снова жмурится и трясёт головой, разметая пряди смольных волос по лбу. Перед глазами все плывёт, цветные мушки начинают плясать свой гипнотический танец, и Хосслер превращается в мутное размазанное пятно. Если в его чай и был подмешан какой-нибудь синтетический наркотик, то это только к лучшему. Было бы неплохо откинуться от передоза сегодня ночью. Скользя расфокусированным взглядом по толпе народа, Чейз случайно натыкается на знакомую светлую макушку, и словно трезвеет. Все чувства, как у дикого зверя, в момент обостряются; гнев, поднимаясь из самых дальних уголков сознания, заставляет кулаки сжаться до такой степени, что на коже остаются отпечатки от серебряных колец и ногтей, покрашенных черным лаком. Шестнадцать дорожек, Сломай мне кости, но будь мне опорой. Ноен, будто зная, что Чейз его заметил, разворачивается на пятках своих черных кожаных ботинок, (носками которых он тушит ментоловые сигареты, втаптывая в пол) к нему лицом. Смотрит исподлобья, слегка склонив голову и дьявольски закусив губу. Светодиоды, переливаясь всеми цветами радуги, бликуют на блондинистых волосах юноши. Кислотно-желтый превращается в токсичный зеленый цвет, затем переходит в кроваво-красный и, наконец, в фиолетовый с отливом в лиловый. Он выглядит усталым, но, как только натыкается взглядом на Чейза, уголки его губ слегка приподнимаются вверх, а на левой щеке появляется милая ямочка. Весь его образ плохого мальчика, который он строил многие года, кричит: «Влюбись в меня! Влюбись в мой стиль жизни!» Но для юноши Ноен выделяется из толпы лишь своим раскаленным до бела телом, взглядом хищных синих глаз, и твердой походкой, которой он направляется к нему. Чейз начинает искать защиты в лице своих друзей, но, ни Джейдена, который только, что был рядом, ни Энтони, поблизости не находит. Даже девчонка, с которой в начале вечера он хотел переспать, куда-то исчезла. Его челюсти сжимаются от жгучей ненависти, и он уверен, что как только Юбэнкс к нему подойдет, он даст ему звонкую пощечину, но вместо этого беззвучно шепчет короткое: «БелаДонна» (потому что Ноен наполнен ядом, но благословлен красотой и яростью) и юноша, замечая это, обиженно кривит губы. Кротко лижет Чейза в щеку (назвать это прикосновение языка к коже поцелуем — нельзя), нависая всем своим телом над ним. Чейз готов поклясться, что почувствовал холод серебряных грилзов, готовых в любую секунду вцепиться в его шею мертвой хваткой, прокусывая тонкую кожу. — Малыш, я так рад тебя видеть! — Наклоняясь над Чейзом, сладко шепчет на ухо Ноен. Из-за громкой музыки брюнет не должен был услышать фразу, сказанную им, но он услышал. Более того, он слышит, как бьется сердце Юбэнкса в такт барабанам. Здесь есть кто-нибудь? Меня кто-нибудь слышит? Ненавижу, когда ты изображаешь заботу! Хадсон потирает щеку, в которую его только что поцеловал блондин, и бросает на него убийственный взгляд. Ведь всем своим огромным сердцем Чейз ненавидит Ноена. Хочет задушить его, убить всеми возможными способами, чтобы потом станцевать на его могиле. Если блондин попробует покончить с собой, Чейз не остановит его, а только вложит лезвие ему в руку. Он сам готов зарядить ему револьвер или сыграть в русскую рулетку без пустых камор в пистолете. Он не поможет и не удержит Ноена в этом мире. В последний раз не ответит на входящий звонок, а только заблокирует его номер. …оставляю тебя одного, эй… Хм, алло? Тянущий мотив прямой бочки неожиданно сменяется на комбинацию между гитарными переборами аля альт-рок и трэповыми хай-хетами. Чейз не может точно назвать исполнителя, но уверен, что знает этот трек. Меланхоличная мелодия переплетается с эмо-темой, депрессивными, суицидальными мотивами и риффами электрогитары. А вот Ноен, похоже, узнает исполнителя, как и сам трек. Похабно ухмыляясь правым уголком рта, он резко поднимает Чейза со стула, крепко ухватившись за его запястье. Брюнет покачивается, не в состоянии удержать свое равновесие, и наваливается на Ноена, что является очком в пользу блондина. Он укладывает руки поперек талии Чейза, и подталкивает его в сторону всех этих пьяных, танцующих подростков. Чейз спотыкается о свои собственные ноги. Цепляется за Ноена, пытаясь не свалиться на пол, залитый чем-то липким, и пахнущим химозным вишневым тоником. Блондин же является полной его противоположностью. Он изящен. Идеально выверенными движениями он может завоевать звание короля танцпола Нью-Джерси; вскидывает голову, оголяя кожу белоснежной лебединой шеи, и плавно ведет плечами. Рядом с ним Чейз чувствует себя неуклюжей юной птицей, только что выпорхнувшей из родительского гнезда. Хадсон бы мог сказать, что Ноен выглядит ужасно красиво в свете софитов, но никогда не скажет. Они оба кружатся в какой-то ебнутой итальянской мамбе, в которой Ноен занимает ведущую роль. Он напирает на юношу всем своим телом, нависая над ним настоящей угрозой, сжимает его талию до багровых синяков, и, удерживая его за ладонь, заставляет сделать Чейза блядский поворот вокруг своей оси, который для его нарушенной координации — вещь непосильная и непостижимая. Перед глазами все плывет. Словно в наркотическом трипе он ловит приход, главной галлюцинацией которого является Ноен. Черт возьми, Чейз в этот раз настолько проебался, закрылся в себе, что ему становится наплевать на все. Набрав в легкие побольше прокуренного воздуха, он выставляет руки вперед, отчаянно пытаясь оттолкнуть блондина от себя. В его пьяном теле сил непозволительно мало, потому для Ноена выпад с его стороны не является чем-то значительным. Он только смеется, как последняя блядь, прижимая Чейза ближе к себе. Теперь ты зовешь меня безумцем, малыш, я знаю, да. Когда ты говоришь, что ненавидишь меня, я знаю, что это неправда. Ноен подпевает строчкам песни, тем самым выводя Чейза из себя все сильнее и сильнее. При неоновом освещении он выглядит таким невозмутимым и спокойным, и, если Чейз сейчас пронзит его сердце острым, кованым мечом, он вытащит окровавленное лезвие из своей груди, и продолжит танцевать. Все потому что Юбэнкс из породы тех ублюдков, что влюбляют в себя, пытаются свести с ума, пытаются опечалить, сломать. Он умеет читать людей, как книжки с картинками, судит по цветам, иногда забывая про слова между строк. Он заставляет чувствовать себя пустым, как наркотики, которые употребляешь на чьей-то вечеринке, устроенной пока родители в отъезде. Он пьёт Патрон в одиночестве, не боится испачкать руки и делает деньги. Он все еще ребенок, но зарабатывает побольше отца Чейза. Каждый гребаный раз скрывается за дверью, бросая простую фразу в духе: «Не плачь! Мне нужно уйти прямо сейчас, но ты, же знаешь, я вернусь под утро». Вот только Ноен не возвращается, когда протрезвеет: он ветреный и взбалмошный, чьи-либо чувства его особо не волнуют. Чейз знает это, как никто другой. Он прочувствовал все на себе, прошёл все стадии их абьюзивных отношений, и в итоге получил абсолютное разочарование и сломанную психику. И сейчас он яростно пытается оттолкнуть Ноена от себя, упирается ладонями в его грудь, отворачивает голову, уклоняясь от поцелуев, так что холодные губы блондина лишь мажут по его щекам. Юбэнкс же, не на шутку разозлённый подобным, резко хватает Чейза за подбородок. Рывком заставляет посмотреть себе в глаза, в которых отчетливо читается смесь обожания и ненависти. Ебаный коктейль Молотова. Пальцы крепко, до жгучей боли, сжимают челюсть брюнета, буквально сминают, оставляют на коже красные отпечатки. Он же просил по-хорошему, дай то, что я хочу, он просил с уважением. Глаза Чейза начинают неприятно жечь, а на светлых ресницах и в уголках глаз собираются золотые слезы. Он дрожит всем телом, запрокидывает голову назад, так по-детски надеясь, что сможет успокоиться. И, кажется, он, как всегда забывает, что у Ноена фетиш — когда люди плачут, ему нравится. Чейзу, глупому маленькому мальчику Чейзу, вновь ничего не остаётся, как поддаться Ноену и чувствам, взявшимся, не пойми откуда. И пока его щеки расчерчивают дорожки чистой соли, он позволяет блондину целовать себя. Властно, жадно и с напором, отыгрываясь за всё то время, что он не мог этого сделать. Толкается языком прямо в глотку, скользит по гладкому нёбу, и прикусывает нижнюю губу до крови, оттягивая её вниз. Оба чувствуют солоноватый привкус крови на языках, будто бы они только что разделили одну Маргариту на двоих. Отвратительно. Чейз чувствует резкую боль в пояснице и лопатках, когда Ноен впечатывает его в стену, продолжая целовать, сжигать изнутри, оставляя лишь воспоминания, при этом успевая между поцелуями, нашептывать ужасные вещи. Знает, что Чейзу нравится чувствовать растущее напряжение и беспокойство между ними. Спрашивает что-то в духе: «Кого ты будешь ненавидеть, когда я умру?», пока оставляет на ключице кровавый засос. Чейз сжимает его плечи, игнорируя риторический вопрос, сминает чёрный шёлк рубашки Ноена с узорами растительных лиан на воротнике, которые словно душат его. Чейз бы хотел не иметь сердца, чтобы любить Ноена. Вновь закрывая глаза на все то дерьмо, что он сделал, убеждает себя, что так происходит лишь потому, что «Иногда жизнь катиться к хуям». Все то, что они делали раньше, все их привычки, всё через что они прошли — злоупотребление всем, чем только можно. Они оба свято верят в то, что взаимно ненавидят друг друга. Всё что они когда-то говорили, надолго остаётся в их головах. Все эти прикосновения — они до сих пор их чувствуют. Хотят запереть друг друга в разных комнатах, не говорить правды и не делать того дерьма, что уже наделали. Желают лишь одного — сказать, как же сильно ненавидят друг друга. Чейз совершенно теряется в пространстве, не понимает, как они оказываются на втором этаже в одной из спален для гостей. Лишь слышит, как захлопывается дверь, а замок издаёт ритмичные щелчки, проворачиваясь. Оба падают на заправленную кровать, не разрывая поцелуя. Ноен выпрямляется, усаживаясь на бедрах Чейза, и тот приподнимается на локтях, чтобы поймать его взгляд. Он позволяет снять с себя худи, не разрывая зрительного контакта, потому что нужно смотреть друг другу в глаза, ведь они разговаривают лишь раз в неделю. Потому, что его глаза — океан, а он сам крадется по кромке воды. У Чейза, черт возьми, дрожат руки, когда он тянется к пуговицам на рубашке блондина, но тот перехватывает его запястья, целуя каждый палец. Он тает под Ноеном от подобного проявления редкой нежности с его стороны. Юбэнкс скользит кончиком языка по уху, прикусывает мочку, оттягивая ее вниз, и Чейз отрывисто вздыхает, когда зубы Ноена соскальзывают с кожи и цепляются за золотое колечко сережки. Он вплетает пальцы в светлые пряди, прижимая юношу ближе к себе, как только чувствует непривычно мягкие, словно туманные ночи октября, поцелуи на своей груди. Его язык касается шрамов, когда-то оставленных им самим же, бледных синяков и едва заметных засосов. Он всегда будет зацеловывать его открытые раны, ласкать побои, а затем ломать кости и в который раз разбивать сердце. Их прошлое стучит где-то в висках, будто второе сердце, оглушая. Пальцы Ноена поглаживают плечи с россыпью веснушек и созвездиями родинок, скользят по животу и останавливаются на тазобедренных косточках. Он мокро целует Чейза в шею, заставляя прогибаться под собой, стонать что-то неразборчивое и зажмуриваться до цветных пятен перед глазами. Его кожа на вкус — скитлс запитый ванильной водкой, будто и впрямь можно попробовать радугу. Чейз как гуашь — его можно размазать по столу, развести, словно «кокс». Ноен касается кончиком языка его соска, втягивает, чуть прикусывая. Чейз задыхается, зажимает рот рукой, дабы сдержать стон. Продолжает оставлять на его груди поцелуи в форме сердец, издевается, оттягивая момент. Юноша под ним лишь сдержанно кусает свои алые губы, и притягивает за шею к себе. На земле богов и чудовищ Ноен не был бы ангелом. Он бы не жил в саду зла, не напивался, не боялся. Он бы не мог делать всего того, что хотел, сияя как огненный маяк. Но у него были бы лекарства, которые так нужны Чейзу — слава, алкоголь и любовь. Он целует живот юноши, рядом с пряжкой ремня от гуччи, и зубами ухватывается за бегунок на замке. Тянет его вниз, словно в покадровом фильме. Это сводит Чейза с ума; жизнь становится имитацией искусства. — Я ненавижу тебя! Слышишь? Ненавижу! — Змеёй шипит брюнет, пока Ноен трахает его пальцами, растягивая. — А я тебя лю… — Договорить ему не дают; Чейз пытается прижать к его губам ладонь, но пальцы соскальзывают, царапая внутреннюю сторону щеки. — Не смей! Не смей, черт возьми, говорить, что любишь меня. Завтра тебя уже не будет со мной в постели. — Говорит юноша до того спокойным голосом, что это больше похоже на еле сдерживаемый крик. Эти слова задевают Ноена за живое. Он будто бы пробуждается ото сна, смотрит на распаленного юношу под собой совершенно другими глазами. И Господи, какой он в этот момент красивый! Чейз — неоновый свет. Открыт, как рождественский подарок, который Ноен должен пойти и взять. Он надеется на доброту незнакомцев, связывает вишни в узелки, улыбается, молится о любви и мире. И сейчас, они трахаются, будто бы на смертном одре. Чувствуют друг друга всем своим телом, осознают, что все это реально. Ноен ужасно скучал по своему любовнику; по его ладоням, цепляющимся за плечи; пальцам, оставляющим широкие кровавые полосы на спине; его стонам; и сладким, как корица, губам. Чейз скрещивает ноги на талии блондина и тихо стонет от каждого толчка, который заставляет его скользить по хлопку постельного белья. В голове что-то щелкает; уши закладывает, словно от большой скорости. Будто они на тонущем лайнере, дифферент которого начинает расти на глазах, и все это в сопровождении усиливающегося грохота бьющегося стекла, падающей мебели, тысячи прочих предметов и классической оркестровой музыки. Отношения этих юношей, сродни апофеозу, финальному аккорду, который стремился к разрешению долгие месяцы, дни и часы, и вот, наконец грянул, рванул и… застыл, сраженный собственным величием. Они кончают одновременно, потому что секс — заставляет их быть живыми, чувствовать эмоции и биться их сердца в такт.

***

Просыпаться в недоумении, с головной болью и вопросом: «Я, правда, жив?» стало для Чейза традицией. Он щурится от яркого солнечного света, что играет через тюль, и удивляется, как после вчерашней ночи он не умер, пережив самоубийство. Сейчас у него есть время обдумать произошедшее, и он надеется увидеть Ноена прямо сейчас. Морщась от режущей боли в виске, Чейз переворачивается на бок, и естественно, не находит блондина рядом с собой. Ему стоит привыкнуть к этому. Он еле поднимается, усаживаясь на кровати, и скользит взглядом по комнате. В его сознании все двоится, а перед глазами, словно рябь от телевизионных помех. Потому, когда он замечает фигуру на балконе, думает, что это лишь игра его разума. Но эта блядская фигура начинает двигаться и вырисовывается в Ноена, с тлеющей сигаретой, зажатой между пальцев, и в одних лишь брюках, держащихся на хрупких бедренных косточках. Он опирается о косяк двери, затягивается, и, запрокидывая голову назад, выдыхает густой дым в потолок. Чейз смотрит на него, не моргая, удивленно распахнув свои синие глаза. Ноен в ответ лишь улыбается, понимая, что для мальчика, сидящего на кровати перед ним, это настоящая победа — удержать его. — Выглядишь неважно. — Хриплым голосом констатирует Ноен. — Ацетаминофен на тумбочке. — Продолжает он, кидая в Чейза бутылку воды. Та ударяется о его грудь, и юноша морщится от боли. — Не хочу, чтобы ты сдох. — Улыбаясь, говорит блондин. И оба понимают, что Ноен подобным образом только что признался Чейзу в любви.