libertatem tibi

Всего лишь одна капля способна породить океан.

они не успели заметить как сладко пахнущие беспечностью летние дни сменились промозглой осенью, окрашенной в серые тона, словно черно-белая плёнка. забытые временем кадры быстро сменяют друг друга, и им уже не суждено вернуться в ушедшее, ускользнувшее сквозь пальцы и безвозвратно потерянное для их молодости. они потеряны для возможности вновь оказаться на границе, когда протягиваешь раскрытую ладонь навстречу костлявой руке смерти, которая только горестно вздыхает, устав от безграничного адреналина в крови юности. они больше не смогут: им и не надо. им хватает шумного ветра, прячущегося в пожелтевшей листе, вечно спешащих прохожих, изредка останавливающихся посреди вечера возле их импровизированной сцены, чтобы хотя бы на секунду вспомнить об исчезнувшем во времени, о том, чего рано или поздно лишаются все, а кто-то даже не может приобрести—о свободе. для них свобода—нечто пограничное между жизнью и смертью, потому что стоит переступить черту, и ты сорвёшься в вечность, но вечности не существует. свобода—это не вечность, но в неё почему-то хочется вцепиться коротко остриженными ногтями и сжать в ладонях, чтобы невидимая оболочка треснула по швам, рассыпаясь меж пальцами холодным песком, ассоциируемым с длинной, незаконченной чертой на тетрадном листе с подписью "время", как при обозначении в очередной задаче о движении, только в их условиях движется жизнь, никогда не замирая на желаемом нами моменте. свобода не вечность, но они творят её своими руками, погружая с головой мимо проходящих в их личную бесконечность с переливом струн и хриплым голосом, поющим о полном принятии себя. мокрая листва под ногами неприятно липнет к подошве, и феликс недовольно шипит, потряхивая в воздухе ботинком, чтобы избавиться от мешающего мусора. настроение ещё несколько часов назад успешно преодолело отметку «отвратительно», из-за чего все окружающее воспринимается через призму раздражительности с вкраплениями злости. хочется замереть посреди дороги, задрав голову к потемневшему небу, и громко закричать. так, чтобы раздирая горло до саднящей боли, потому что все в этом чертовом мире слишком несправедливо. прохожие изредка косятся на замеревшего парня и негромко перешептываются, когда ловят разочарованный взгляд потухших некогда светлых глаз на себе, потому что феликс устал. устал буквально каждую секунду ощущать все это. и он никогда не говорит даже самому себе, что подразумевает под этим емким это, потому что сам до конца не уверен. не уверен, что доводит его до точки самокопания и поисков в себе чего-то неправильного, отличающего от остальных, потому что слышать едкие смешки, что феликс ли другой, исключение из штампованного общества, горько. до скапливающейся во рту тошноты, непременно оказывающейся на дне унитаза после каждого приёма пищи, горько, словно острые лезвия вспарывают мягкую кожу, оставляя неприятные рубцы в виде тонких, тянущихся вдоль запястий искусно выведенных линий. —и где же, черт возьми, это пресловутая закономерность, что у переживающих сплошное дерьмо все обязательно налаживается?—шумно выдыхает, пряча покрасневшие от холода руки в карманы пальто, и пинает разбросанную по дорожке листву, словно вымещая на ней все свое возмущение.—или, дай угадаю, я не достоин, да? фонари вдоль аллей загораются друг за другом, приглушенным светом ослепляя глаза, и феликсу хочется принять это за некий судьбоносный знак, что в его жизни когда-нибудь все так же загорится яркой вспышкой, освещая потаенные и тёмные углы, но отчаяние давно проникло под кожу вместе с тонкими иглали, внутривенно вводящими по разу на дню обезболивающее, потому что без него все тело сдавливает удущающая боль, подаренная цепью прикосновений. молчит, не говорит, и в этом одна большая проблема всей его жизни—феликс все это знает, но против сжирающих изнутри мыслей пойти не может. слабый, сломленный, отчаявшийся. непризнанный диагноз на лицо, но все молчат: равнодушие растёт в геометрической прогрессии. мимо проносятся взволнованные девушки, на ходу поправляющие причёски, привнося в вакуум вокруг феликса сладкий аромат духов и бессмысленный трёп об очередном выступлении уличных музыкантов. ли хмурит брови, вслушиваясь в высокий голос рассказчицы, и прячет лицо в вязаном шарфе. холодный октябрьский ветер треплет растрепанную причёску и разносит запах чего-то незнакомого, отдающееся покалыванием на кончиках пальцев, стоит прикоснуться к чему-то такому запретному—свободе. феликс неспеша следует за девушками, вышагивая по разбитой временем плитке, и отсчитывает секунды до самоуничтожения. и он не признает, что его счёт давно ушёл в минус и кнопка взрыва была запущена. мягкий перебор гитарных струн касается слуха, и ли передергивает плечами от резкого контраста холодной погоды и согревающих не тело, а нечто, что находится гораздо глубже, аккордов. тёмные деревья нависают над головами пушистыми ветками, словно скрывая от реальности, отделяя некий волшебный и известный лишь немногим мир от грубой действительности, в которой холодно двадцать четыре часа на семь. феликс моргает пару раз, пытаясь привыкнуть к неяркому освещению заброшенной аллеи, и переводит взгляд на небольшую толпу людей, обступивших нечто, находящееся в центре. шаг вперёд, ещё пара—и оказаться втянутым во взволнованную массу оказывается не таким трудным делом. —мы давно не исполняли чего-то нового, да?—хриплый, низкий голос остаётся в памяти феликса мурашками по коже, и ему хочется оказаться ближе, рассмотреть обладателя.—эту песню мы написали совсем недавно, и она посвящена одному человеку, который не смог. просто не смог, и не важно, что именно, потому что эта песня для таких, как он, для тех, кто думает, что не может, но могут все. ты не можешь принять себя как часть этого мира, как личность, как самого себя, не сумев наплевать на неверный трёп оскорблённых жизнью, ведь в людях копится яд лишь потому, что они тоже не могут. Эта песня про то, что надо уметь. уметь видеть и принимать себя лучше, чем остальных, потому что только от вас зависите вы сами. феликс вздрагивает, когда оратор замолкает и выдыхает, заходясь в несдержанном кашле: ли вспоминает, что по городу так не вовремя прошла волна вируса, и ему становится даже жалко незнакомца, потому что промозглый октябрь пробирается холодом в каждого, оставаясь, словно у андерсона, осколком в сердце. спереди стоящие парни приглушенно перешептываются о чем-то, из чего ли удаётся различить несколько фраз по типу: «Чанбин выглядит сегодня супер дерьмово», «Я слышал, что у него недавно друг умер от передоза, думаешь про него песня?» . Феликс морщится только от услышанного и несильно толкает парней плечом, пробиваясь вперёд и игнорируя противные возмущения, чтобы хотя бы немного воздать им за нелестные обсуждения за спиной. он не знает упомянутого чанбина от слова совсем, но почему-то доводящая до скрежета зубов обида за ничего не знающего о подобных унижающих разговорах о нем человека берет верх, и блондину просто хочется заставить замолчать столпившихся, потому что ли знает, какого это. каково это, когда за тобой тянется шлейф неприятных слухов и незаслуженных оскорблений лишь из-за того, что людям больше не за что зацепиться, кроме как за чужую невинную жизнь. люди мерзкие, и для Феликса это давно не является чем-то новым: познание факта пришло совершенно неожиданно и давно, когда его окатили волной из предвзятости и незаслуженной ненависти, утянув на дно без возможности на крик о помощи. потому что под водой ты немой, и лучше сразу пойти ко дну, чем продолжать бессмысленно биться с установленным фактом: тебя не услышат. мягкий голос звучит слегка приглушенно, словно обволакивая невидимым куполом окружающее толпу пространство и защищая от настырно пробирающегося под кожу мороза: не от холода, нет, от чужой бесчувственности и полного отсутствия сострадания, словно стертых со страниц человеческих чувств, будто их никогда и не существовало, а люди всегда так упорно игнорировали друг друга, успешно продолжая раз за разом ранить, оставляя вдоль тела бесчисленное количество вспухших рубцов. феликс разом чувствует, как все они начинают кровоточить, когда вокалист задевает нечто тайное, хранящееся только на пыльных полках души, которую блондин никому не решает открыть, потому что обязательно будет растоптана. а у него последняя часть на издыхании просит спасти, сохранить и не отдавать в чужие руки, ведь страшно. страшно потерять себя в людской жестокости. слова песни на высокой скорости врезаются в сознание, и феликс только глубже прячет лицо в шарфе, стараясь скрыть непрошенные слезы. многие говорят, что музыка помогает, но, может, они отчасти ошибаются, потому что она задевает все живое, полируя незажившие раны. ты словно находишь себя между строк, теряясь в словах и не понимая, что к чему: чанбин задевает самое сокровенное, и феликс не знает, хочется ли ему закричать или ударить хмурого вокалиста, который мягко отстраняется от микрофона по окончании песни и склоняет голову на пару секунд, будто сглатывая вставший в горле ком и сдерживая подступающие слезы. говорят, музыка лечит, но что, если иногда она убивает хуже любого оружия? —извините,—феликс неловко кашляет, поправляя сползший шарф, и перекатывается с носка на пятку, наблюдая за собирающими оборудование музыкантами. он останавливает взгляд на борющемся над чехлом от гитары брюнете, который от сосредоточенности прикусывает кончик языка и хмурит брови. ли вспоминает: он вокалист, хриплым голосом проникающий в сознание, переворачивая там все с ног на голову, и блондин подмечает какую-то необычную, нестандартную для кореи красоту. феликсу кажется, что чанбин похож на свободу со своими смольными волосами, спадающими на глаза, с тёмными, как мрак, глазами и явно выраженным наслаждением от собственного дела на лице. словно ещё не написанное искусство в картинной галерее: ли одергивает себя на мысли о том, что нарисовал бы. —автографы не раздаём, парень,—вокалист не отрывается от дел и даже не смотрит в сторону притихшего ли, который немного тушуется и теряет весь запал, переполнявший его ещё тогда, в толпе подчиняющихся музыке. —Чанбин, не будь таким холодным,—парень, мучающийся с настройкой гитары, тихо смеётся и переводит взгляд на незнакомца, вопросительно вскидывая брови.—ты что-то хотел узнать? —ну, я просто,—феликс мнется, от волнения бегая взглядом по лицам музыкантов и несильно прикусывая губу, потому что все это ему кажется немного комичным. он задерживает взгляд на чанбине, словно ища в нем внутреннее успокоение, потому что ему кажется, что он такой—дарящий покой и согревающее тепло даже в самые морозные дни.—ваша песня, она...настоящая? —смотря, что именно ты понимаешь под этим,—до этого не обращавший никакого внимания на замершего Феликса вокалист вскидывает голову и упирается взглядом чёрных глаз в бледное лицо блондина, будто выискивая на нем волнующие его ответы. чанбин слегка улыбается, прикрывая глаза, и из под полуопущенных ресниц поглядывает на смущенного ли, который взгляда не может отвести от плавно двигающихся губ брюнета.—настоящую музыку встречаешь редко, не так ли? ту самую, которая заденет живое или то, что никогда не хотелось бы вытаскивать на свет и показывать всем. в этом роль настоящей музыки: она обличает все, что ты сам бы не смог сказать, потому что боишься или не можешь. она немой крик о помощи или призыв, но её слышат. ты застал последнюю песню, я прав? она настоящая, веснушка, потому что люди заслуживают быть умеющими перебороть все и всех, хотя, казалось бы, им не под силу. она настоящая, потому что она призыв. призыв верить в себя, когда даже все отвернулись от тебя, потому что в первую очередь твоя главная опора—это ты сам. —прости, наверное, он слишком загрузил тебя, да?—феликс поворачивает голову к обладателю голоса и встречается взглядом с блондином: он неловко улыбается и прячет пальцы в волосах чанбина, который только недовольно бурчит и продолжает возиться с инструментом.—когда дело касается музыки, в нем просыпается поэтичность, и он может часами разговаривать о ней даже с мимо проходящими незнакомцами. я чонин, кстати, а ты в первый раз здесь? —в первый,—феликс слабо кивает и зарывается лицом обратно в тёплый шарф, когда замечает, как вокалист исподтишка бросает на него любопытные взгляды и усмехается, застегивая молнию на чехле.—в первый раз я смог почувствовать себя свободным благодаря вашей музыке. —это наша жизнь, парень, жизнь уличных музыкантов: дарить людям через песни то, в чем они так нуждаются,—парень, до этого возившийся с гитарой, закидывает её на плечо и останавливается рядом с чонином, поторапливая вокалиста.—я уджин, а этот хмурый, но талантливый засранец—Чанбин, мы что-то типа бродячих музыкантов и выступаем ради таких, как ты. —ты не свободный,—вздрагивает, когда через пару секунд молчания чанбин подаёт голос, вставая с маленького складного стула, и обращается к ли,—научись принимать себя, веснушка, и не лгать самому себе о том, что твоя жизнь ещё окончательно не скатилась. люди всегда будут говорить, что ты жалкий, но только от тебя зависит, такой ли ты на самом деле или нет. пока что ты жалкий, и ты твоя самая главная проблема. вокалист хмыкает напоследок, пробегаясь взглядом по сгорбившемуся феликсу в последний раз, словно подтверждая свои догадки, и достаёт из рюкзака черную бини, чтобы после спрятать её в кармане чужого пальто, на пару секунд соприкасаясь с заледеневшими от холода пальцами, сжимая их в своих тёплых на мгновения, но ли хватает, чтобы загореться чем-то непонятным, ещё ему неизвестным, но таящимся на дне глаз чанбина. —осень нынче выдалась холодной, так что возьми. Как-то больно на тебя смотреть,—на лице чанбина ни единой эмоции, и феликс совершенно точно не знает, что этот странный брюнет чувствует прямо сейчас и какие мысли роятся в его голове, но понимает одно: вокалист видит гораздо больше, чем требовалось бы от случайного незнакомца, и в этом заключалась их основная проблема. —приходи ещё раз послушать нас,—уджин выдыхает облако пара и кивает головой остальным парням, намекая, что он их догонит. слабо улыбается и легонько касается предплечья ли, доверительное заглядывая в глаза.—кажется, ты можешь стать его вдохновением, так что не пропадай, веснушка. мир свободы именно тогда столкнулся с миром неприятия, и победителю хотелось чётко провести границы.

***

статистика по утренним новостям никогда не даёт сбоя и изменений: все то же одинаковое число, не двигающееся с места, и феликсу хочется громко, может, даже как-то истерически рассмеяться, потому что кругом ложь. люди думают, что издевательство—вещь обычная, существующая во все времена, и если это делают многие, то почему не могу я? ли кажется, что мир живёт по этому неофициальному правилу, иначе как объяснить, что статиска реальная растёт с каждой минутой, что где-то на планете каждую секунду теряется около нескольких десятков детей и подростков, подверженных травле и насилию, которые оказываются под давлением, у которых нет выбора, кроме как оказаться загнанными в рамки чужих желаний и установок. утренние новости продолжают гореть алыми надписями о лучшей жизни, которой, кажется, даже не существует. феликс давится хлопьями, когда телефон заливается ненавязчивой мелодией, оповещающей о времени, и подскакивает из-за стола, в спешке пытаясь натянуть на себя широкий свитер. октябрь выдался слишком холодным, и ли замечает это только сейчас. когда в его жизни появился некий контраст, возникло мягкое тепло, с которым можно было сравнить обжигающий холод осени. и блондин промолчит, не срывая с языка слова о том, что изнутри все жжёт из-за желания вновь ощущить себя под куполом мгновенной свободы, врывающейся в жизнь голосом странного вокалиста с именем чанбин и с глубокими тёмными глазами, заглядывающими в самую бездну тебя. время медленно переключается на семь вечера, и ли кое-как натягивает любимое мешковатое пальто, скрывающее излишнюю худобу, стыдливо спрятанную блондином слоями одежды. в голове именно сейчас почему-то возрождаются слова чанбина о том, что он жалкий, но подобная фраза впервые не остаётся на коже чем-то саднящим, а становится каким-то наставлением или призывом. тёмные аллеи давно горят ярким светом фонарей, и ли по памяти бредет в тот самый отдалённый уголок парка, в котором чувствуешь себя защищённым и правильным, не исключением из общих правил. толпа сегодня меньше, и это, наверное, потому что ещё рано: музыканты только настраивают аппаратуру и изредка перекидываются бессмысленными фразами и лёгкими смешками. —веснушка, привет,—чонин ярко улыбается и приветливо машет рукой из-за синтезатора, немного смущая Феликса, который снова прячется в своём маленьком убежище—вязаном шарфе.—ты снова пришёл, мы рады тебя видеть. —я же говорил, что он придёт,—уджин гордо вскидывает подбородок под фыркающий смех клавишника и мельком бросает хитрый взгляд на чанбина, который копошится с настройкой гитары и совсем не отнимает от неё головы, словно не замечая чужого присутствия. но ким подмечает дрожащие от волнения пальцы, цепляющиеся за гриф.—у нас сегодня особенный вечер, чанбин написал песню. —настоящую?—тихо выдыхает, сжимая в пальцах черную бини, и замечает, как брюнет крупно вздрагивает, сильнее опуская голову вниз и не поднимая взгляда на разочарованного ли. Почему-то внутри все кричит от желания заглянуть в чужие глаза, увидеть в них надежду. ту самую, за которую бы феликсу зацепиться и не отпускать, потому что хочется наконец выбраться из темноты.—я имею в виду- —ты поймёшь. поймёшь, если услышишь,—хриплый голос вновь наполняет пространство вокруг, и феликс с трепетом внимает чужим словам, надеясь найти в них какой-то тайный смысл, потому что чанбин кажется ему таким—вкладывающим нечто большее во все свои слова. —кстати, не хочешь после выступления сходить с нами в закусочную неподалёку? мы ужасно голодные,—чонин склоняет голову и по-детски дует губы, чем вызывает улыбки на лицах музыкантов. ли только прячет трясующиеся от волнения пальцы в карманы, совсем забывая о шапке в руках. —почему я? разве я не мимо проходящий незнакомец?—чанбин резко вскидывает голову, и феликс подмечает нахмуренные брови, которые, кажется, никогда не меняют своего положения. со щурит глаза и нервно облизывает губы, собираясь с мыслями, но надеясь, что ли поймёт его и без слов. увидит на дне глаз все невыраженные мысли, которые копились там с первого дня после встречи с веснушчатым мальчиком, полным мольбы о свободе. —потому что в тебе поселилась капля, веснушка, и мы хотим сделать из неё океан,—Чанбин слегка улыбается, и феликс впервые чувствует, как от чужой улыбки сердце заходится в бешенном ритме, а вечно холодные ладони становятся мокрыми. он неловко кашляет, отводя взгляд в сторону, на собирающихся людей, объединённых музыкой, и понимает, что в правильном месте ощущаешь себя свободным. нужно только его найти, и феликс, кажется, к нему пришёл. уджин удобнее перехватывает гриф гитары и ведёт рукой вдоль струн, рождая первые трепетные звуки ещё неизвестной песни, вытканой на скомканном листе в тёмной комнате со чанбина, вдохновленного неизбежным и желанием открыть чужие глаза, окунуть в бесконечность. феликс с замиранием сердца наблюдает, как вокалист аккуратно обхватывает ладонями стойку микрофона и прикрывает глаза, отсчитывая в голове ритм. вздох, секундная тишина, в которой ли удаётся различить, как что-то трещит по шву, что-то напоминающее его выстроенный вакуум, в котором прежде приходилось прятаться. прятаться, пока жизнь вверх дном не перевернул со чанбин с его желанием созидать. со приоткрывает губы, и с его уст срываются первые слова, возможно, не значащие ничего для окружающих, для пришедших просто скрасить вечер приятной музыкой, но феликс чувствует, как плечи начинают содрогаться в плаче, а пальцы, сжимающие чужую бини, нервно дрожат. потому что песня чанбина настоящая и задевающая за живое, посвящённая только ему, мальчику солнца, потерявшему свет. и ли смотрит, смотрит в затягивающие на дно пропасти глаза, напоминающие ночной мрак, освещенный ореолом звезд. разбито улыбается, стирая рукавом свитера слезы с покрасневших щёк, и чувствует, как тектонические плиты медленно сдвигаются с места, чем вызывают землетрясения. мир феликса незаметно меняет положение, с недоверчивым прищуром смотрит на яркий свет перемен, и планета неуверенности, возможно, готова столкнуться с метеоритом под названием со чанбин.

***

—тебе не стоило идти со мной,—блондин шмыгает покрасневшим носом и искоса смотрит на рядом идущего чанбина, который только загадочно улыбается и склоняет голову набок, заинтересованно разглядывая смущённого чужим вниманием ли. —я пошёл не потому, что мне сказали тебя проводить, а потому что я захотел сам,—со роется в карманах длинного пальто и выуживает помятую пачку дешёвых сигарет. огонёк зажигалки на секунду слепит глаза, и вокруг уже распространяется сизый дым, выдыхаемый старшим. феликс поворачивает лицо к чанбину и рассматривает его точеный профиль, подмечая остроту линий и высокие скулы, длинные трепыхающие ресницы и тонкие губы, мягко обхватывающие кончик сигареты. единственная мысль, проскальзывающая этой ночью в голове у ли, что со чертовски красивый. нереальный, словно сошедший со страниц вымышленных рассказов, где рисуются идеальные персонажи, которых в реальности существовать не может. но чанбин почему-то существует, и феликс не знает, почему именно рядом с ним. с разбитым и выброшенным всеми на обочину дороги, с беспризорным изгоем, потерявшим самого себя.—ты напоминаешь мне кое-кого. такой же слабый и управляемый другими, поддающийся насмешкам. словно глина, из которой другие лепят все, что им угодно. это все из тебя сделали люди, я прав? скажи мне, феликс, я прав? феликс молча наблюдает за растворяющимся в темноте дымом и думает о том, что было бы неплохо и самому стать чем-то подобным—легко исчезающим и растворяемым. чанбин не ждет: ему словно и не нужны чужие ответы, потому что он и сам прекрасно знает, что хочет услышать. со только в очередной раз затягивается и выпускает несколько колечек в воздух, ассоциируя их в голове с роем отягощающих мыслей, которым бы разлететься на невидимые частицы и блуждать на просторах галактик, а не в маленьких головах, не способных вынести тяжесть. —ты сказал, что я буду жалким до тех пор, пока сам себя таким считаю,—ли хрипит, боясь сказать что-то неправильное, но у старшего глаза какие-то добрые, заставляющие не содрагаться от страха быть непонятым и непринятым.—значит ли это, что я сам привёл себя к всему этому? виноват я? —один человек никогда ни в чем не виноват, феликс,—Чанбин останавливается у мостовой, опирается локтями на металлические перила и устремляет взгляд на разливающуюся впереди реку с её мелкой рябью.—люди—посредники, они дают толчок или старт, называй, как хочешь, и уже только твоё дело—усугубить положение или нет. сильные люди не дают себя сломить, они понимают, что только от них самих зависят они сами, но это не значит, что быть слабым плохо. это признак человека, и быть слабым не страшно: просто нужно в правильный момент найти себе опору, которая сделает тебя сильным, понимаешь? феликс аккуратно прислоняется спиной к ограждению и поворачивает голову на старшего, задумчиво провожающего взглядом уплывающие катера и сжимающего меж пальцев тлеющую сигарету. чанбин странный, с ворохом спонтанных мыслей и и действий, которые не поддаются объяснению, но почему-то именно рядом с ним в груди разливается обжигающее тепло, затмевающее морозный октябрь и людской холод. —как давно?—Чанбин тушит окурок носком ботинка и разворачивается к феликсу, поправляя ему съехавшую на глаза бини, которую самолично надел на младшего при выходе из забегаловки. ли краснеет от чужих действий и растерянно смотрит на со, который ведёт рукой вдоль чужого предплечья и касается маленькой ладошки блондина, осторожно переплетая их пальцы в замок, чтобы не спугнуть ничего не понимающего младшего. —где-то полгода,—на дне погасших глаз плещется усталость, и он впервые показывает настоящие эмоции, потому что чанбину хочется без остатка довериться, раскрыть душу и даже позволить пройтись по ней массивными ботинками, до мелкой крошки дробя, и феликсу совершенно плевать, что они видятся всего второй раз в жизни. время никчемно, если крепкая нить судьбы оплетает чужие запястья, когда чувствуешь, что вот он, та самая опора, не позволяющая окончательно пасть.—это зависимость, чанбин, и я не могу с ней бороться. —тебе сказали, что ты просто перестанешь чувствовать боль?—Чанбин поджимает губы и опускает взгляд на землю, рассматривая носки чужих потертых кед и делая в голове заметку, что младшему стоит одеваться теплее. —люди—существа отвратительные, чанбин, они способны на все ради своих целей и своего удовольствия,—ли горько усмехается, сжимая ладони в кулаки, но немного расслабляется, когда чувствует мягкие поглаживания кожи подушечками пальцев. чанбин не даёт сорваться: он держит над пропастью и шаг за шагом отводит от края, показывая, что за спиной, огороженой стеной ненависти, может оказаться много хорошего, если сломать её.—все это бессмысленно, понимаешь? борьба с самим собой ради выживания, когда окружающие толкают тебя к отчаянные действиям. люди всегда будут готовы наброситься на тебя, вывести из состояния равновесия и довести. человека легко довести, чанбин, и я тому живой пример. или уже не живой? я даже не знаю, сколько мне осталось, потому что такими темпами я сам себя медленно приведу к смерти, потому что я, черт возьми, не сильный. я не могу справиться с давлением, мне страшно быть непринятым и больно ощущать по всему телу россыпь этих уродских отметин лишь потому, что я не могу сопротивляться. —когда что-то превращается в смысл, то смысл созидается,—Чанбин бережно укладывает свободную ладонь на замерзшую щеку блондина и подушечками пальцев стирает горькие слезы, потому что иногда так надо. клочьями вырвать из себя все, что таилось под тяжёлыми замками, просить о помощи. потому что слабым быть не плохо—это признак человека, просто нужно найти силы попросить разделить твои слабости, помочь стать сильнее.—придай этой борьбе смысл, и он появится. ты борешься не ради выживания, ты борешься ради себя. знаешь, люди всегда будут такими: они не остановятся уничтожать других изнутри, но только в твоих руках возможность поддаться этому или же пойти против них. я здесь, феликс, и я вижу в твоих глаза крик о помощи: увидел ещё в нашу первую встречу, и именно поэтому ты не просто мимо проходящий незнакомец. ты тот, кто хочет стать сильным, но молчит, потому что страшно быть испепеленным окончательно. но я с тобой, я твоя опора, и я не буду отпускать никогда твою руку, видишь? феликс громко шмыгает носом и опускает взгляд на их переплетенные пальцы, которыми чанбин покачивает из стороны в сторону, словно лавирующие по океану корабли, качающиеся на бушующих волнах. только в их с со жизнях, наверное, наконец начинает наступать штиль? —люди не перестанут издеваться надо мной,—Чанбин согласно кивает головой и укладывает ладони на чужие выпирающие плечи, чтобы позже притянуть к себе, впустить в свой маленький мир, окутывая согревающим теплом, которого так не хватает в промозглые октябрьские дни.—обещаешь быть со мной рядом? —я знаю один диспансер, там работает мой знакомый,—со упирается подбородком в макушку внезапно ставшего каким-то маленьким Феликса, и втягивает носом запах фруктового шампуня, напоминающего лето, когда перед ним была вся жизнь на ладони. в этот раз чанбин его не упустит, не упустит свое счастье.—тебе помогут, феликс, доверься мне. —мы виделись всего два раза, а ты уже пытаешься избавиться от меня?—ли улыбается потрескавшимися губами и надреснуто смеётся, словно хрипит от накопившиеся боли. и он чувствует, что он наконец-то сможет перестать её чувствовать: хотя бы на время, неважно. пока чанбин рядом, феликс чувствует себя свободным.—знаешь, фицджеральд говорил, что с первым осенним холодом начнётся новая жизнь. октябрь впервые подарил мне холод и тебя, моя новая жизнь. чанбин только усмехается, пряча улыбку в растрепанных волосах младшего, и притягивает ближе к себе, чтобы обнять покрепче, словно в последний раз, и дать понять, что новую жизнь они разделят на двоих. со не позволит феликсу сорваться вниз, потому что они вдвоём пройдут по вымощенной гранитной плиткой дороге рука об руку, помогая друг другу. чанбин дарит феликсу свободу, а ли дарит со былое успокоение и мгновения счастья, которое он успел однажды потерять. они мало говорят, но в их тишине сказано гораздо больше, чем во всех словах мира. феликс обязательно будет каждый день улыбаться, сверкая немного румяными щеками, говорящими о наступлении ремиссии, а чанбин обязательно будет рассказывать о заблудших к ним в тёмные аллеи душах, которых они наставляют на верный путь. они делят музыку на двоих, мятное дыхание вперемешку с табачным дымом и хрупкие надежды на бесконечность. —хен, видишь те звезды?—джисон задорно улыбается и тянет указательный палец навстречу небу, очерчивая его тёмные просторы, пока чанбин с ласковой улыбкой наблюдает за мечтательным взглядом хана.—однажды я тоже стану звездой. такой яркой-яркой и сильной, и я буду всегда освещать твой путь. потому что сейчас я слабый, и хотя бы там, на небе хочу почувствовать себя сильным. прости, чанбин-хен, но я не смог найти нужный момент для крика о помощи. мне было страшно, больно и одиноко, но я молчал, и в этом была моя проблема. сейчас слишком поздно, чтобы говорить, и всё, что я могу—это стать звездой. рано или поздно я бы умер, хен, чёртовы наркотики разрушили меня хуже, чем все окружающие, и пусть я буду выглядеть в твоих глазах слабым, но хотя бы так я буду счастлив. мне не будет больше больно, хен. —он продолжает писать песни о тебе, веснушка,—уджин треплет чужие мягкие волосы и по-доброму улыбается, когда ли краснеет от смущения и запрыгивает на рядом стоящую скамейку с ногами, греясь под мартовский солнцем.—не представляешь, как он весь вечер кричал нам в трубку о том, что сегодня тебя выпускают на улицу под его контроль и ты снова сможешь навестить нас. феликс заливисто смеётся, наблюдая за покрывшимся красными пятнами чанбином, который только смущённо бормочет, что подобного не было, и исподтижка бросает взгляды на счастливого ли. обещаю, джисон, больше никому не будет страшно. спасибо, что светишь нам так ярко, благодаря тебе мы сильные.