пока я выбираю смерть

Вся магия похожа на одну огромную ошибку. Люди видят то, что они хотят увидеть, слышат то, что хотят услышать, верят в то, во что хотят верить, и отказываются сохранять веру в то, что им не нравится, потому что страшно боятся того, что их иллюзии могут быть разрушены. Зачастую все те, у кого именно такое видение жизни, так часто врут себе, что через какое-то время серьёзно начинают считать собственную ложь за правду. Они просто глупцы с наивным сердцем, которых рано или поздно становится жаль, потому что в дальнейшем созданная ими реальность разрушится, и в конечном итоге они останутся ни с чем. Так и до психушки не далеко. Это всё неизбежно приводит к безумию. Магия, она ведь сука та ещё, знаете. Да, это не более, чем искусство — сознательно использовать невидимые средства, дабы произвести реальные эффекты, но последствия от этого искусства совсем не маленькие, под каким только масштабом не смотри. Из-за одной оплошности может сломаться целая планета, Галактика или вообще система Вселенных, связанных друг с другом. Всё взаимосвязано. Одно зависит от второго, второе зависит от третьего, а третье зависит от последующего. Сделаешь надлом на одном — трещина появится везде, где только возможно. С одной стороны, взаимосвязь ужасная. С другой стороны ещё хуже. Как ни крути, чего только ни предпринимай, ничего не поменяется. Только если ещё запущеннее станет, но вряд ли кто-то захочет испортить то, что и без того сломано. Не разрушать же всё полностью. Где-то говорилось о том, что полная воля, большая любовь и яркое воображение — суть магической силы, которыми обладает каждый, но лишь тот, кто знает, как развить их, может считаться магом. И, пожалуй, это правда. Честная и справедливая, несмотря на то, что кто-то считает по-другому. По-другому здесь никак не получается. Здесь косячить никак нельзя. Здесь всё вечно на кону стоит. Здесь работает принцип либо правильного, либо ошибочного действия. Ошибка — штука быстродействующая и слишком уж значительная. Один раз ошибёшься — всю жизнь потом будешь это разгребать. А в конце концов не разгрёбешь. Потонешь во всём этом, пропадёшь и сляжешь, свесив ноги, жалуясь на то, что вот такой ты неудачник. Хотя ты далеко не неудачник. Ты просто дурак, который возомнил себя магом и решил, что тебе всё дозволено. Допускать ошибки можно. Но у всего есть свой собственный лимит. Здесь он минимальный. Арсений ведь всё это знает. Арсений ведь чёртов Верховный маг Земли, главный защитник своей планеты от магических и мистических угроз. Звучит как плохой анекдот. Не смешно. Удивительно, с какой же всё-таки скоростью всё меняется в неизвестном направлении. Казалось, ещё совсем недавно, пару лет назад, всё было совсем по-другому. Даже намёка на что-то схожее не прозвучало. Буквально ещё вчера Попов Арсений Сергеевич, лучший нейрохирург чуть ли не во всей России, проводил свою очередную операцию, закончив её как всегда удачно, а по факту уже больше семи лет прошло со времён той автокатастрофы, в которую он попал совершенно случайно. Хотя понимает абсурдность своих мыслей. Потому что сам считает, что случайностей не может быть. Ну не может в мире существовать просто так то, что бесполезно. У всего есть своё предназначение и смысл. Главное хорошо искать и найти правильное, действительно нужное. Один неверный поворот — и маршрут сменит своё направление. Автомобиль Попова столкнулся с медленно движущейся на него машиной, вышел из-под контроля и, пробив ограждение, вылетел с обрыва, потому что Арсений совершил неверный поворот. Автомобиль тогда пролетел как минимум десяток метров, прежде чем ударился о землю и несколько раз перевернулся. Единственный человек, находящийся внутри машины, кувыркался вместе с ней, но он уже этого и не помнит совсем. Картинка с того момента осталась нечёткая, размытая, ибо сразу же после машина развила такую скорость, что продолжила переворачиваться, ударяясь о землю, и снеся металлический забор. Всё это разворачивалось прямо у него на глазах, и в то же время ему казалось, что он смотрит за тем, что уже произошло. Каждый конкретный момент времени выглядел как какой-то скриншот, как картинка, снимок, подгруженный ему прямо в мозг. И всё потому, что неправильный маршрут. Не туда ему надо было. Совсем, блять, не туда. А он поехал. Упрямый идиот запутал всех, запутался в себе и в конечном итоге свернул к своей квартире, прекрасно зная, что на самом деле сегодня должен быть в совершенно другом месте. Но всё же в темноте металлическая стойка разнесла ветровое стекло, во все стороны брызнули осколки. К тому моменту, когда автомобиль наконец остановился, упав в тёмную реку внизу, его передняя часть превратилась в лепёшку. Сквозь разбитое стекло внутрь хлынула вода, добираясь до салона. Ещё один момент, застывший во времени, — вода заливает его ноги. Ещё один — кровь. Всюду, везде. Кровь. А ещё он не чувствует. Не чувствует собственных рук. Чувствует холод, исходящий от воды, чувствует, как сердце в бешеном ритме от страха колотится, а рук не чувствует. Темнота. Кажется, она преследовала его всегда, следовала за ним всю его жизнь, но никак не могла догнать. А сейчас догнала. Схватила за конечности, забралась в самое его нутро и отключила все предохранители, лишая его сознания и возможности ответить на входящий вызов от довольно важного контакта. Слишком важного. Руки до сих пор помнят то, как не могли работать. Как врачи сделали все, что было в их силах, но окончательно восстановить конечности не удалось. Как Арсений впервые увидел свои перебинтованные руки. Как между слоями бинтов можно было разглядеть лоскуты кожи, богато украшенные черными швами, а сами были прикованы к металлическому каркасу, так что он не мог пошевелить ими. Как пальцы также были неподвижны, зафиксированы на месте хирургическими винтами. Как в клинике, где он работал, ему предложили перейти на должность консультанта или помощника, так как он не мог больше оперировать, но, конечно же, из-за своей гордости Арсений отказался. Как месяцами искал нужных специалистов для восстановления, как бесконечно пытался самостоятельно справиться со своей проблемой, как раз за разом разочаровывался, каждый чёртов день проносил через себя тот отвратительный спектр эмоций ровно до тех пор, пока не нашёл выход ситуации. Пока не нашёл самого себя в какой-то дыре, которая даже не в России находится, а где-то там, на другом краю планеты. Далеко от места, что считалось домом, нашёлся настоящий дом, в котором чего-то явно не хватало. Камар-Тадж. Отдалённое место, находящееся хер знает где. Люди здесь сложные, порой слишком загруженные или же наоборот расслабленные, переборщившие с медитациями. Их легко спутать с наркоманами или сектантами, без шуток. Сначала оно не понравится, а потом отсюда тебя и вилами не прогонишь. Нутро привыкает. Душа просится именно сюда. А сердце поскорей хочет отсюда сбежать. Забыть это дерьмо, уехать как можно дальше. Оно ведь у него с недавних пор совсем не врёт. Оно у него с недавних пор занято. Потому что когда его руки не работали, их держал и не позволял ему сдаваться тот, ради кого Попов теперь держит свою Вселенную и ещё триллионы таких Вселенных. И, знаете, пожалуй именно это Попову и нужно было.

весь мир, весь смысл в нём одном.

Антон Шастун — ещё очень молодой, только что закончивший университет, помощник главного нейрохирурга Санкт-Петербурга. Перспектив выше крыши, знаний более, чем достаточно, а душа такая чистая, добрая, ничем не омрачённая. Глаза ярко-изумрудные, не зелёные, а действительно необычные, жизнью пропитанные. А улыбка у него яркая такая, куда-то глубоко пробирающаяся, до самых низов добирающаяся. Плотный слой льда, покрывающий сердце, тает, когда он улыбается. А само сердце в скором времени перестаёт быть холодным.

греет замёршую душу мою твоя улыбка.

Нет точной даты, когда это у них началось. Может, когда Антон только пришёл в свой первый рабочий день, может, когда Попов в конце своей очередной операции заметил, что тот радуется её успешному завершению больше него самого. А может, когда Шастун впервые его уже травмированных рук коснулся. Или когда Арсений, уже будучи начинающим магом, осознал, что не то это совсем, что десятки людей рядом не могут одного единственного заменить. Непонятно, когда весь этот процесс пошёл, совсем запутанно. Зато потом, спустя три года, всё встало на свои места, и Арсению даже дышать стало легче. Потому что вернулся. Вернулся совсем другим человеком, но с той же головой, уже с вовсе не холодным сердцем и с неожиданным для самого себя званием верховного мага. К нему.

сотни километров преодолел для того, чтобы увидеть тебя и проиграть впервые.

За это время они ни разу не общались. Попов поменял номер, везде завёл новые страницы и чуть ли не каждый день просматривал страницы Шастуна, смотря, как тот живёт во время его отсутствия. Не признаётся сам себе в том, что каждый новый день боится найти у него на странице что-то, что бы дало ему основание думать, что у парня там без него новая жизнь началась. Откуда ж ему знать, что Антон три года подряд поздравляет его во «ВКонтакте» с новым годом, с двадцать третьим февраля и с днём рождения. На крайний год вообще с днём всех влюблённых поздравил, уже слепо веря в то, что мужчина всё это прочитает. До аварии Арсения они горели общением друг с другом. Ну, как они, Антон горел. Для одного это было чем-то дорогим и хрупким, чем-то, чем можно было гордиться, а другой на этом и не зацикливался даже, думая про скорую новую операцию. Некогда было о чём-то постороннем думать. Шастун тогда усмехался своим же собственным мыслям. Он ему посторонний. Как бы они хорошо ни общались на работе, как бы ни подшучивали друг над другом, сколько бы ни обменивались смешными картинками по ночам. Антон не больше, чем хороший знакомый, простой помощник и человек, чья компания Попову как никогда приятна. Никто из них не желал друг другу спокойной ночи по ночам, часто оставляя последним сообщением что-то из категории «Зайди в ординаторскую». Он ему чужой. Попов чёрствый. В клинике, где они работали, его называли бесчувственным мудаком, а Шастуну так на это похуй было, он даже слушать этого не хотел и уходил куда угодно, лишь бы только всё это говно не слушать. Он в его холод влюбился. Влюбился, заранее зная, что это мёртвый номер, но всё же старался, из кожи вон лез, чтобы хотя бы немножко к нему ближе стать.

ближе к тебе хотя бы на миллиметр

. А в ночь, когда Антон всё-таки решился на следующий шаг и позвонил с приглашением поужинать завтра вечером вместе где-нибудь, ему никто не ответил. Через несколько часов, совсем поздней ночью, ему позвонили из больницы, говоря, что Арсений попал в аварию по дороге домой. Всё потому, что далеко не домой ехать надо было. А к нему. Дальше — туман. Всё размыто, пропитано не самыми лучшими воспоминаниями, да и не помнит Антон уже ничего. Оставил в памяти, как старался мужчине помочь и как тот уехал, слова не сказав, а дальше и не надо ничего. Причин на то, чтобы забить на эту ситуацию, и так достаточно. Жаль только, что он не забил. Даже когда прошёл год, два и три. Не забил. И не пожалел об этом. Потому что под конец третьего года Попов возвращается.

забивать и забывать — вещи разные, но одинаково сложные. поэтому я на тебя не забил и всё ещё тебя помню будто бы ты не уходил.

У Шастуна из груди вырывают сердце. Он встречает Арсения в своей собственной квартире, вернувшись с работы. Арсения, который у него на глазах вылез из какого-то яркого жёлтого круга, будто бы из портала, который в мультиках про магию обычно показывают, только вживую, по-настоящему. В первую очередь роняет пакеты с продуктами на пол и держит рот открытым на протяжении секунд тридцати, быстро моргая, думая, что это над ним шутит его воспалённый мыслями мозг. Внутри что-то надламывается, воспроизводя будто бы реальный треск в голове, и кажется, что вот, пройдёт секунда-две — и всё это пропадёт, исчезнет полностью. Но Попов делает вид, что он просто сюда через дверь зашёл, и продолжает стоять в его гостиной в каком-то странном костюме, поверх которого надет непонятный плащ. Нашёлся, блять, чёрный плащ. Жаль, что только бордовый. — Привет. Сердце вернулось на место, но сразу же упало в самые пятки. Арсений ему улыбнулся. Арсений. Ему. Улыбнулся. Улыбка — показатель многого. В ней скрывается слишком много смысла, чувств и слов. Порой даже произносить вслух собственные мысли не требуется, чтобы всем всё стало понятно, и это заметно упрощает общение и жизнь в целом. Улыбаешься ярко — все видят, что ты счастлив. Не улыбаешься вообще — всем будет известно о том, что ты не в настроении. Потрясающе. У Арсения улыбка измученная. Видно, что уставший, не спавший, наверное, уже суток двое. А ещё она у него нервная. Заметно, что он её скрывает и хочет перевалить основной акцент на усталость, но получается, если честно, плохо. Антон его читает словно прочитанную десятки раз книгу, которую знает почти наизусть, но забыл из неё определённые реплики. Он забыл, как Попов на него смотрел. В голову сразу врезается «обычно», «как на всех остальных», из-за чего становится немного, совсем чуть-чуть, неприятно, но это чувство мгновенно отдаляется от него куда-то за несколько километров, когда парень видит, что взгляд-то у мужчины на него теперь совсем другой. Он смотрит на него не как на всех остальных. Он смотрит на него так, будто бы он и есть всё остальное. Всё то, что осталось.

от холода повеяло теплом. фантастика.

Арсений продолжает смотреть и понимает: вот оно. То, что было так необходимо, то, чего так сильно не хватало, то, ради чего стоило возвращаться. Его глаза. Постоянно полные чем-то светлым, огромные от искреннего удивления и без грамма злости. Такими глазами можно поджечь костёр. Но он предпочёл поджечь Попову душу. Раньше ему было непонятно, что же в этом парне такого, что его зацепило. Никакого романтического подтекста. Просто зацепило. Неизвестно было, почему он после выдачи своей очередной шутки начал в первую очередь смотреть на его реакцию, почему ему нравилось слушать его смех, почему с ним было слишком приятно разговаривать. А теперь всё ясно стало. Он просто такой, какой есть. Антон не пытается казаться лучше, не придуривается кем-то другим, делает всё то, что душе угодно. Если что-то не нравится — уходите. Он не обидится. Он не умеет. Ни обижаться, ни злиться, ни ненавидеть. А Попову всё нравится на самом деле. Он ему нравится. Уже давно. Хотя нет, даже не так. Нравился он ему ещё тогда, когда произошла та злосчастная авария. А сейчас, когда прошло три года, и мужчина стоит прямо перед ним, смотря ему в глаза, он может сказать уверенно и честно: любит.

вызывайте неотложку. я в него влюбился.

Это чувство пришло не сразу. Точно так же, как и его способности. Поначалу у него ничего не получалось, никакое двойное кольцо, которое выдают каждому ученику на первое время для того, чтобы он мог колдовать, не помогало создать этот единственный крошечный, блять, портал. А потом он остался наедине с самим собой в каких-то горах при такой температуре, при которой обычный человек может провести тридцать две минуты без получения постоянного вреда для жизнедеятельности. У его наставника свои сумасшедшие приёмы, но зато действительные. Усмешка на губах появляется сама собой. Наставник. Слишком громко сказано. Здесь скорее всего будет более близким определение «Женщина-сатана, которая скоро доведёт его до нервного срыва». Иногда ему кажется, что жизнь их свела чисто для того, чтобы поиздеваться над ним, или же просто поприкалываться. Они вечно спорят, никогда не приходят к общему выводу, и в результате каждый из них всё делает по-своему. Им самим уже наверняка надоели их постоянные недомолвки, недопонимания и стычки, но почему-то никто из них не прекращает в первую очередь показывать своё драгоценное «я». Один сложный человек — дело херовое. Два таких человека — гиблое дело с каким-нибудь ебануто-печальным концом, а-ля «она убила его, потому что он не захотел её слушать» и «он сбежал от неё из-за того, что она сука упрямая». Никто не знает её имени. Она придерживается прозвища «Древняя» и упрямо избегает ответа на вопрос, почему называет себя именно так. Даже не говорит свой возраст, хотя он Попова и не колышет особо. Ему лишь бы действительно избавиться от неё. Научиться колдовать и уехать отсюда как можно дальше. Домой. Но учит эта самая Древняя, как бы не хотелось это признавать, хорошо. Некоторые другие люди с практически такими же сложностями, как и Арсений, научились у неё многому, чуть ли не в ноги ей после этого кланяясь, и мужчина на это зрелище реагирует одним лишь фырканьем. Слишком много чести. Упрямство — черта отвратительная. Но порой она приводит к великому. Арсений знал, что с горы есть только один безопасный путь назад. Портал. Он должен его открыть. Но сколько бы раз он ни совершал щелчки пальцами, вспоминая тренировки или находясь на них, пытаясь создать хотя бы обыкновенный щит, как это делают на два счёта остальные, сколько бы он ни старался, энергетическое поле вспыхивало, но потом сразу же угасало. Всё было бесполезно. Но Попов упрямый. Стоя на краю горы огромной высоты и замерзая от чересчур низкой температуры, он надел двойное кольцо на пальцы и начал делать жесты, открывающие портал, чувствуя, что если не получится сейчас, не получится уже никогда. Либо сейчас у него всё наконец-то получается и он возвращается в Камар-Тадж, либо остаётся здесь и умирает от обморожения. Ничего. Еще раз. Снова ничего. Мужчину охватила паника, он начал двигать руками быстрее, уже слепо веря в свои силы. Ничего. Всё так же ничего, лишь те же горы, тот же мороз, и та же тонкая рубашка и не более тёплые штаны с босыми ногами. А потом раз: и зелёный цвет перед глазами. В ушах знакомый голос, смех и собственная смешная форма имени «Арсэн Сергеевич». В следующую секунду перед его наставником и другом из Камар-Таджа открылся портал. Сквозь него прошел трясущийся, покрытый снегом Арсений, блять, Попов. Его зубы стучали, губы дрожали, а сам он не отводил глаз от Древней, своей наставницы. Она сама по себе человек сложный, никак не идущий ни какие уступки и раздражающий Попова с каждым днём всё сильнее и сильнее, а тут ещё и такой поступок, из-за которого ему хочется ей врезать. Он был очень зол и уже готов был выместить свою злобу на ней, когда на него внезапно спустилось осознание. Он сделал это. Это кольцо, которое заменило ему руки… он сотворил чудо с его помощью. К нему вернулась надежда. Ночью этого же дня Попов снова был в своей комнате. Склонившись над раковиной, он медленно поправлял свою растрепавшуюся, лохматую копну волос, возвращая ей приличную форму. Получилось так себе, но сойдёт. Затем достал выбивающуюся из окружения электрическую бритву и побрился, сразу же скинув себе этим самым лет так пять точно. Его пальцы дергались, но он продолжал давить, оставив себе небольшую щетину. Посмотрел в зеркало, поправил чёлку и посмотрел на свои руки. Они тряслись. Но всё-таки он это сделал. Он серьёзно сделал это. И сам понимает, что ему в этом помогло.

ты. везде, повсюду, даже в сердце. один лишь ты.

Попов выглянул в окно, а затем подошел к лежащему на маленьком столике планшетному компьютеру и создал новое сообщение. Медленно, с трудом он водил дрожащими пальцами по клавиатуре, набирая текст: «Антон, я знаю, прошло уже довольно…» Стёр написанное. — Как? — произнёс он вслух. — Как мне вообще объяснить ему всё это? Три года. Своё решение и обещание оставить Шастуна в покое он сдерживал три года, всё это время держа в себе страх того, что тот совсем уже про него забыл, живёт своей жизнью и наверняка встречается с какой-нибудь девушкой, а может, у него уже и дети есть. Но сейчас, когда Арсений стоит в его гостинной, касаясь здоровыми руками его ладоней, все страхи, все лишние мысли растворяются в пустоте где-то между Вселенными. Антон его не забыл. У него нет никакой девушки, уж тем более отсутствуют дети. Теперь он сам нейрохирург со своим помощником и со своей потрясающей репутацией. Живёт он в самом благоприятном районе Петербурга, в трёхкомнатной квартире вместе с огромным, неподъёмным котом. Повзрослел. Даже разговаривать немного по-другому стал. Более слаженно, но всё с тем же лютым количеством нецензурной лексики. С небольшой щетиной ходит и по-прежнему тоннами браслетов и колец руки обвешивает. Чуть поведение изменил, более сдержанным стал. А Арсения любить продолжает. Так, будто бы и не было этих трёх лет.

вечность. я люблю тебя целую вечность, и, знаешь, не надоело.

Правде не верит. Не хочет верить. С нервной улыбкой ходит по комнате, просит рассказать, где Попов действительно пропадал всё это время, спрашивает, зачем этот дурацкий плащ напялил, допивает воду в маленькой бутылке и чуть не роняет её, когда прозрачная жидкость снова заполняет сосуд. Шокированным взглядом смотрит на диван, где должен сидеть Арсений, и дёргается, когда уже сзади тот аккуратно трогает его за плечо, не желая его спугнуть. Но Антон всё равно дёргается. Не сопротивляется, напрягается и сглатывает, борясь с желанием повернуться. Выдыхает. — Зачем? Вопрос тихий, едва слышимый. Неуверенный, уставший. — Что, зачем? — Зачем ты вернулся? — парень поворачивается, смахивая этим самым с себя чужую руку, и мгновенно жалеет о своём действии, когда заглядывает ему в глаза.

бросился в глаза твои, очертя голову. без разбега.

Арсений ему не отвечает. Лишь смотрит в ответ, замечает, как у него кадык дёргается, и гадает, сколько же они смогут вот так вот простоять. В полной тишине, прерываемой звуками из открытого окна проезжающих мимо машин, в тёмной комнате, за счёт уже пропавшего из виду солнца. В полуметре друг от друга. Наконец-то рядом. Не верится. Антон не понимает причину молчания. Мужчина раньше никогда не молчал. Говорил вечно какую-то херню, но говорил её уверенно. Не молчал. А сейчас и слова ему сказать не может, зато тянет свою руку к чужой. Время останавливается. Цифры на часах остаются всё теми же, а стрелки прекращают своё движение. Попов прикасается к нему пальцами. Неуверенно, едва ощутимо. Совсем не в своём стиле. У Шастуна сразу замирает дыхание. Пульс отдаётся биением в висках, его пробирает с головы до ног, и он не может шевельнуться. Боится даже лишний раз моргнуть, не веря в действительность. Без конца перемещает взгляд то на их руки, то на Арсения, который изо всех сил старается держать лицо, но не справляется и как дурак улыбается, внимательно смотря на парня. В зелёных глазах светится воля, но не подавляющая и властная, а затаившаяся, спокойная, будто он обладал даром читать его сердце и, понимая, что сопротивление не сломлено, зная его причину, побуждал Арсения продолжать. Он всё ещё его любит. А в мужчине любовь горит ярким пожаром.

я люблю тебя. вот, возьми моё дрожащее сердце и продолжать любить меня в ответ, пожалуйста.

— Тогда, в день аварии, — тихо, словно бы их кто-то может подслушать, прерывает молчание Попов, сразу же прочищая горло, — я хотел поехать к тебе. Его рука в его руке вздрагивает. Нервно дёргается, но сжимает чужую ладонь крепче.

не отпускай, не отстраняйся. я больше не отпущу.

— Но в последний момент передумал и повернул домой, — усмешка горькая, почти не болезненная. — Ну, а дальше ты знаешь. У Антона взрывается мозг. Картинка складывается к картинке, постепенно соединяясь в какое-то определённое чёткое изображение, а он всё никак собрать всё воедино не может, потому что всё это слишком для его слабого сердца и неготовой к этому голове. Всё смешивается в какую-то кучу, начиная с самого начала, когда он только пришёл устраиваться на работу после окончания университета, и заканчивая последними произнесёнными Поповым словами. Он смотрит на него, прожигает глазами, без конца держа в голове лишь одну мысль: не проебать. Не проебать его рядом, не проебать эту атмосферу между ними, что так сильно отдавала бешеным электричеством. Не пропустить ни одного произнесённого слова и запомнить каждый его взгляд. — Ты не ответил на вопрос. Едва находит в себе силы сдерживаться. Хочет прижаться скорее, обнять крепко-крепко, думая о том, что все эти три года ожидания были совсем не зря. Но чуть отстраняется, приводя его в замешательство. Сначала нужно убедиться, нужно быть уверенным на все двести процентов, перепроверить тысячу раз, что все его надежды, все чувства не выкинутся прямо сейчас в мусорное ведро. Что Арсений правда вернулся к нему. Ради него. — Я к тебе вернулся. И снова всё доносится каким-то шумом в голове, запечатлевается снимками и ощущается иголками, остриём направленными к сердцу. Дальше — его улыбка. После — его руки. Следом — его любовь. Крепкая такая, с каждым поцелуем и днём всё сильнее и сильнее. Крышесносная. Антон спустя какое-то время начинает отшучиваться, говоря, что она у них магическая и вообще Попов его своими этими чарами в себя влюбил, полностью отрицая факт того, что влюбился он в него до того, как тот магом стал. Мужчина ему за это подзатыльники даёт. А Шастун всё смеётся и смеётся, как в первый раз. Но больше, конечно же, восхищается. Без конца просит показать ему «какую-нибудь штуку прикольную», потому что «ну тебе что, сложно что ли лишний раз руками помахать», и правда восхищается им, всегда удивляясь тому, какие вещи он может делать. Арсений показал ему звёзды, лёжа на его груди. Показал другой конец планеты. Показал целый космос. Но звёзды Шастун запомнил больше всего.

имя твоё нарисовал звёздами по потолке нашей с тобой квартиры.

Спустя год отношений у них появляются первые трудности. Попову в голову шибко ударяет мысль о том, чтобы предложить Антону уехать из России. С одной стороны, это одуреть какой серьёзный и важный шаг, который вполне себе можно назвать новым этапом в их жизни, а с другой это слишком рисково для них, чересчур опасно. Арсений — всё ещё Верховный маг Земли. На нём многое держится. От него многое зависит. Он чёртов супергерой, а у супергероев, как правило, в комплекте со своими способностями прилагаются ещё и свои собственные враги. Парню он о них практически не рассказывает, ссылаясь на то, что оно ему и не надо, а на самом деле просто страшно боится того, что один только их разговор приблизит Шастуна ко всему этому дерьму, от которого он тщательно его скрывает. Скрывает. От всего, ото всех, порой даже от самого себя. Знал, на что шёл, вернувшись к нему. Знал, что этого в любом случае не избежать, понимал, что гладко всё явно не пройдёт. А всё равно, дурак, вернулся, подвергая их опасности. И, знаете, не жалеет совсем. Ни капли. Что бы с ним сейчас было, если бы он тогда не решился? Да ничего. Одно сплошное ничего. Продолжил бы жить себе в одиночку в огромном доме и всё на этом. Насыщенностью и высоким контрастом так и прёт за километры. А сейчас, возвращаясь домой, он знает, что его там ждут. Там за него волнуются, постоянно думают о нём и любят его. Там на него с поцелуями набрасываются, просят остаться и никуда не уходить хотя бы один чёртов день. А он и остаётся. Антон же попросил. Это того стоило. И авария эта, и три года отсутствия их друг у друга. Правда стоило, потому что любые сложности в конечном итоге приводят к чему-то хорошему, а необходимость присутствия проверяется отсутствием. Арсений сейчас мыслит здраво и совершенно трезво: никакой воздух не нужен ему так, как нужен Шастун, и я для счастья ему многого не надо, лишь его улыбка лёгкая. Проверено. Они живут на Бейкер-стрит. Район неплохой, улица хорошая. Шастун в восторге. Настолько в восторге, что даже забыл о том, что вообще-то хотел остаться в России, но Арсений настоял на своём и перенёс их сюда, и слова не сказав. Не возмущается. Оглядывается, осматривает дом, словно кошка в новой квартире, а когда очередь доходит до их спальни, открывает один из шкафов и взволнованно говорит: — А вещи-то ты не перенёс. В следующую секунду Попов, поедающий яблоко, щёлкает пальцами. Антон цокает языком. Улыбается, перекладывая стопку футболок с одной полки на другую. Хорошо на душе. Восхищение не проходит. Ни на следующий день, ни на следующей неделе, ни через месяц. За это время мужчина успевает полностью закончить с полным переездом Шастуна к себе, устроить его на работу в одну из лучших клиник их города и познакомить его со своими друзьями по работе, если можно так сказать. Парень практически сразу находит общий язык с одним гением, миллиардером, плейбоем и филантропом, который немного напрягал Арсения раньше, но сейчас это «немного» превратилось в очень даже такое «достаточно». Все эти технологии, которыми владеет этот мужчина и которыми интересуется парень, ему совсем не нравятся. Антон обзывается. Называет его «ревнивым чародеем» и по-доброму улыбается, будто бы он совсем невинная душа. И, знаете, пока он дарит ему такую улыбку, можно считать, что всё у них хорошо. Что нигде нет никаких проблем, что никому ничего не угрожает, что бояться здесь нечего. Что ничего не изменится. А ещё ничего Попов не ревнивый. Просто предусмотрительный. И не чародей он. Он маг. В крайнем случае колдун, если уж совсем не хочется называть ему так, как надо.

ты мой личный колдун с Бейкер-стрит. как же красиво это звучит.

Шастун любит его руки. Любит «случайно» касаться их, любит просто, лёжа в кровати, сжимать их в своих собственных, не задумываясь о том, что Арс может понять его как-то не так. А Арс понимает всё правильно. Сам иногда вспоминает, как парень ему их помогал поднимать ещё совсем недавно, но у него не получалось ничего. Как только вспоминает, сразу же вздрагивает и крепче Антона к себе прижимает. Настолько крепко, что тот чувствует себя в безопасности. В их квартире. В его руках. Рядом с ним. Когда он слышит стук его сердца. Шастун же не глупый совсем. Он же видит, как Попов переживает за него, как напрягается, стоит парню спросить что-то про его работу. Понимает, что так скорее всего будет всегда, и немного злится на самого себя, такого бесполезного в то время, когда Арсений сотни Вселенных каждый день спасает. Но сам Арсений говорит, что всё хорошо. Подходит к нему со спины, обвивает его своими руками и шепчет, что всё просто прекрасно. Самовнушением и самообманом занимается, лишь бы только Антону спокойно было. Хотя бы кому-нибудь из них. И это правда работает. Работает ровно до тех пор, пока его друг и по совместительству помощник из Камар-Таджа, Серёжа, не приходит к ним домой и не говорит, что Древняя вызывает его к себе. Каждый раз встречи с ней заканчивались тем, что Попову приходилось куда-то отправляться и возвращаться с победой над кем-то. Шастун отпускает его скрепя сердце. Через пару часов жалеет. Мужчина возвращается тихо. В обычной одежде, через дверь, а не как всегда с помощью своего этого чёртового перемещения. Тише мыши. Время уже переваливает за час ночи, и ему думается, что Антон не стал его дожидаться и ушёл спать один, но когда Арсений проходит мимо кухни, свет в этой комнате резко загорается, из-за чего он уже хочет создать защитный барьер, но вовремя замечает всего лишь Шастуна, стоящего у стены, возле выключателя. Мрачнее тучи. Ничего не спрашивает. Молча садится за барную стойку и ждёт, пока тот сам ему всё расскажет. Кольца на пальцах крутит, стараясь унять нервы. Не получается. Попов молчит в ответ. Сглатывает, достаёт из холодильника холодную бутылку воды и отпивает, с бешеной скоростью прокручивая в голове все возможные варианты того, как же преподнести информацию более удачно. Никак. Как ни говори, всё равно парню не понравится. — Мне нужно в другое измерение. Ножом по сердцу медленно и точно в цель. Каждый день, прожитый друг без друга — испытание. Этих испытаний у них накопилось более, чем достаточно, и среди них нет ни одного провального. Арсений пропадает очень часто, всегда об этом предупреждая, и поначалу Антону так было легче всего. Казалось, что если ему будет известно, то волнения в нём будет скапливаться меньше, но не тут-то было. Одно дело знать, что твой мужчина находится в другом городе. Даже если в другой стране, и то не так тяжко. А другое дело, когда вообще на неизвестной планете, в неизвестной галактике или вообще в неизвестном измерении. Планеты Шастун пережил и переживёт. Тот с них возвращается быстро. В случае с галактиками всё сложнее. Нервная система даёт по съёбам, но разум всё же побеждает, и туда он Попова так же отпускает. В чужое измерение Арс ещё не отправлялся. Здесь в Шастуне закипает всё, что можно. И страх, и волнение, и мысли о том, что его мнение в этой ситуации даже не учтётся. Его просто ставят перед фактом, и он это прекрасно понимает. Злится? Безусловно. На Арсения? На его работу. Скажет ли об этом? Не требуется. Тот всё и так знает. Даже то, что он жутко боится с этим испытанием не справиться. — Кому на этот раз морду надо начистить? — Антон горько усмехается, берёт из чужих рук бутылку с водой. Голос всё выдаёт. И обиду его на сложившиеся обстоятельства, и злость, и нарастающий страх из-за того, что ещё даже не произошло, а только должно произойти. — Дормамму, — Попов рядом становится, на стойку локтями опирается, потупляя взгляд на неё и на свои руки. — Я тебе про него рассказывал как-то, не знаю, помнишь ты или нет. — Это тот, который не имеет постоянной формы и во всякую херню превращается? — говорит тоном грубым, чересчур озлобленным, и сразу же пытается сбавить свою агрессию назад. Арс не виноват в том, что всё складывается именно так. Ему свой негатив показывать не надо. Он кивает. Даже не вздрагивает, когда Шастун с громким звуком бутылку на стол ставит. — Он прислал Древней посыльного, — прочищает горло, — сказал, что хочет завоевать наше измерение. — А ты здесь при чём? — А я защитник нашего измерения, Антон, — к нему поворачивается, глаза на него поднимает, руки в кулаки сжимает. — Не наведуюсь к нему, не договорюсь, и нашей планете пиздец, понимаешь? Нам с тобой пиздец. Последнюю фразу произносит шёпотом. Горьким шёпотом, которым обычно ничего положительного невозможно произнести. Шёпотом, по которому отчётливо слышно: ему эти слова тяжело даются. Тяжело даётся всё происходящее с ними. Но он всё удержит. Удерживал раньше, удерживает сейчас и удержит потом. А как же иначе?

даже если мы будем падать я для нас приготовлю парашют. упадём мягко.

Молчание их захватывает. Один смотрит на другого, будто бы стараясь на всю жизнь запомнить, а второй взгляд в стену направляет, мысленно считая до десяти, себя успокаивая. Херня способ. Совсем не работает. Антон выдыхает. Начинает смотреть на него в ответ, поджимает губы. Хочет коснуться. Со своим желанием не справляется. Да ему и не надо справляться с ним. Мягко, как Арс впервые в его спальне, почти невесомо касается пальцами холодной ладони и к себе ближе тянет.

ближе. ещё ближе. под кожу. до самого сердца.

Попов целует его в лоб. Задерживает на нём свои губы и закрывает глаза, жмурясь. Каждое прощание словно прощание навсегда. Каждый раз всё сложней, сложней и ещё раз сложней. Казалось бы, пора бы уже привыкнуть к таким вот расставаниям, но на этот раз всё совсем туго. Словно бы это и правда их последняя встреча. Последняя из всех последних. — Ты ведь всё равно туда попрёшься. И не поспоришь ведь даже. Поэтому Попов молчит. Обнимает его, смотрит на настенные часы, показывающие уже второй час ночи, и закрывает глаза, лишь бы не видеть что-либо, связанное со временем. Оно у него под кожей уже. Внутри него. Даже на шее под вечной охраной висит камень времени, один из камней бесконечности, тех, что при полном наборе способны разрушить целые миры. Камень под его контролем уже давно. Примерно с того самого момента, когда мужчина полностью вошёл во вкус и учился колдовать. Он брал много книг в библиотеке, вчитывался во буквально в каждое слово, боясь упустить нечто важное, и только спустя пару недель нашёл один самый важный, самый дорогой учебник. Серёжа Матвиенко, его друг и вместе с этим библиотекарь из Камар-Таджа, тогда всячески запрещал ему его читать, боясь и за книгу, и за него, но Арсению же вечно нужно всё знать. Арсений эту злосчастную книжку спёр самым наглым образом, ничего никому не сказав. Ему думалось, что там будет всё: и начало начал всего, и краткая инструкция как дальше жить, если ты вдруг узнал, что можешь колдовать, и разнообразные заклинания вплоть до воскрешения кого-либо из мёртвых. Но это всё оказывается хернёй. Настоящая такая, мало важная херня по сравнению с тем, что там было на самом деле. А там было многое. От ранней истории вплоть до самых могущественных заклинаний, которые нельзя совершить без камня времени. Без камня, дающего своему владельцу полный контроль над прошлым, настоящим и будущим. Его носитель может предвидеть будущие события, путешествовать в прошлое, влиять на возраст живых существ. Камень может быть использован в качестве оружия — врагов можно помещать в бесконечные петли времени. На пике своих способностей и при использовании с другими камнями бесконечности камень времени позволяет своему владельцу существовать во всех промежутках времени одновременно. Обычно, как только обычный человек узнаёт всю ту информацию, ему сносит крышу. В нём просыпается желание заполучить эту драгоценную вещь, стать могущественным и одуреть каким знаменитым. Заканчивается это, конечно же, плохим исходом, часто прибытием в психбольницу или же смертью такого желающего. Вроде бы у людей после такого должен просыпаться разум, дабы не повторять чужих ошибок, но, к сожалению, получается всё в точности наоборот. Гибнет всё больше людей, защита камня заметно увеличивается, а страха всё никак не прибавляется. Попов никуда не стремился. Он просто хотел многое узнать, просветить самого себя хотя бы на немного. В его действиях не было даже намёка на что-то запретное, когда он прочёл книгу и узнал о силе одного могущественного артефакта, позволяющего владельцу управлять потоками времени. Затем Арсений решил испытать эту силу самостоятельно, протестировав её на яблоке, делая его то полностью пропащим, то свежим, после чего попытался воссоздать утраченные страницы книги. Серёжа тогда его остановил и предупредил, что силы этого артефакта нарушают естественный порядок вещей и любая ошибка приведет к созданию бесконечной временной петли, но здесь его слова были уже пустым звуком. Арсений всё это узнал и без него. Через какой-то определённый и жутко короткий промежуток времени стал он хранителем этого объекта, который, в свою очередь, был заключен в своеобразный кулон. Кулон, который теперь мужчина практически никогда не снимает со своей шеи. На нём в самом прямом смысле своего слова висит ответственность за всё то, что происходит в мире. Прежний Попов бы этим гордился. Трезвонил бы об этом на каждом углу, рассказывал бы всем, кому было бы не лень его слушать, этим самым подвергая себя опасности. Но теперь у него есть мозги и волнующееся за своего Антона сердце, потому что страха за себя у него уже давно нет. Есть страх за то, что с Антоном может что-то случиться, что он может его потерять, даже не успев и глазом моргнуть. И этого вполне себе достаточно, чтобы никак не афишировать наличие камня у себя. Знает только Шастун, Древняя и Серёжа. На этом круг доверия замыкается. — Арс? Попов, возвращаясь из небольшого транса обратно к держащему его за руку парню, немного хмурится, свободной рукой потирает лоб, тяжело выдыхая. — Ты опять пропал куда-то, — Шастун чуть улыбается ему, чувствуя, что это необходимо, и ладонь на его колющуюся от щетины щёку бережно кладёт. У Арсения во власти целое время. У него огромное количество способностей, мастерства и стального характера. Но он далеко не могущественный, знаете. Даже близко к этому определению не относится. Потому что стоит Антону улыбнуться, он теряет всё: и свои высокие познания в магии, и огромный уровень интеллекта, и искажение реальности, и вообще, блять, всё, кроме разве что собственного имени.

ты улыбаешься, а у меня сердце колотится-колотится без устали. как бы не утомилось.

Если перечислять все его силы, среди них можно услышать многое. Вот тебе и астральное проектирование, и гипноз, и телепатия, и даже умение создавать иллюзии, в сравнении с которыми даже реальность будет казаться не такой реалистичной. Даже неуязвимость в кармане присутствует. Только вот неуязвимость ваша — это пиздёж самый настоящий, враньё чистой воды. Да, он сильный. Да, он может управлять временем, отправить кого угодно в другое измерение и делать множество других махинаций, в очередной раз одерживая победу. Но ничего из этого Арсений не способен совершить против Шастуна или же просто в его присутствии рядом с ним. Война против него автоматически заканчивается для Попова поражением, а он и против ничего не имеет особо, сам сдаётся, моментально падая к его ногам с белым флагом в руках.

любовь в переводе с неизвестного языка означает поражение. я проиграл.

Так смешно сейчас оглядываться назад и смотреть на себя и свои поступки в прошлом. Тогда все его действия такими логичными казались, такими правильными, хотя по сути эта такая параша, всё это его безразличие ебанутое и излишний профессионализм, что мужчина действительно иногда нервно смеётся, вспоминая этот кошмар, что как-то был его жизнью. От своего же холода ёжится, не представляя, какого было Антону тогда. До сих пор извиняется, сам себя материт, зацеловывая всю его шею и грудь, улыбается счастливо, когда тот над ним смеётся, тихо шёпотом повторяя, что «прощаю, прощаю, давно простил». Чувствует: придурком был. Знает: придурком остался. Но зато он счастливый придурок. У него большой дом за пределами России, близкие друзья, коих не было никогда, и вечная власть над временем. А ещё у него любовь в груди горит который год и никак не сгорает. Да и не сгорит. Будет вечным огнём согревать его душу, а он сам светиться будет ярче звёзд. Потому что тепло. От мысли о нём одном. Рядом с ним одним. Как я мог тебя не любить раньше? Арсений Шастуном поражается. Удивляется, как у того сил и терпения на его вечные приключения хватает, до конца понять не может, как в нём столько выдержки хранится. Видимо, Антон и правда любит его слишком сильно, раз у них действительно такая пускай и нервная, но всё же идиллия. А мужчине это льстит страшно, уверенней его делает, сильней. Ведь даже если он и есть его слабое место, то в большинстве случаев это самое слабое место — единственное, что держит его на ногах тогда, когда ему уже, кажется, пора падать. Иногда сил прибавляет то, что их же и отнимает. Вот же сказка. В этот раз всё как-то иначе. Да, понятное дело, Шастун против, но всё же молча даёт ему добро, зная, что выбора нет. Да, его привычное недовольство так и читается в глазах, но он не говорит ничего. А всё равно что-то не так. Ему резко становится дурно. Будто бы по щелчку голова отчего-то начинает болеть из-за появившихся громких в ней неопределяемых звуком, в груди что-то сильно жжёт, а парень всё никак понять не может, стоит ли об этом рассказывать Арсению или нет. Предчувствие мощнее страха. Одно дело бояться того, что может произойти. Другое — знать, что что-то точно произойдёт. Молчит. Старается мыслить здраво и держать ситуацию под контролем. Кажется, начинает догадываться, в чём дело, и понимает, что если промолчит ещё хотя бы минуту, Попов заметит изменение в его поведении, а с ним самим точно что-то произойдёт. Кости начинают болеть. Тело становится словно ему чужим. — Обещай, что вернёшься. Искренность, сказанная для того, чтобы создать иллюзию спокойствия. Арсений улыбается, ведёт кончиками пальцев по оголённому, без браслетов запястью и в самые губы шепчет: — Только если ты пообещаешь ждать. Искренность для искренности. Следующие действия — снимки. Конкретных ощущений нет, всё смешивается в единую кучу, доводя до головокружения. Ничего не видно даже с открытыми глазами. Ничего не слышно с открытыми ушами. Только его улыбка во все тридцать два, только его голубые глаза с предстоящей по нему тоской, только его шёпот в губы перед собой, переходящий к уху, к шее и вплоть до самых ключиц. В спальню они идут вместе. На утро Антон просыпается один. Едва проснувшись, нащупывает пустое, уже прохладное место рядом с собой. Встав с постели, подходит к шкафу с вещами. Костюма Попова там нет. И самого Попова в доме уже нет. Его даже на этой планете, в этом измерении нет, понимаете? Пиздец. Кромешная тишина начинает напрягать. Шастун переодевается в повседневную одежду после душа, направляется на кухню, дабы заварить себе кофе, но останавливается и опирается ладонями на барную стойку, кусая губы и осматриваясь по сторонам, чувствуя что-то неладное. Снова. Снова непонятная боль чуть ли не в каждом участке тела, шум в голове, туман перед глазами. Но он упрямится, берёт в руки кружку, ту, которую Попов больше всего любит, чёрную, с одной большой буквой «А» в квадрате, и тяжело выдыхает, сравнивая происходящее с обычным скачком давления. От ста шестидесяти так не кроет. Резко всё прекращается. От плохого самочувствия остаётся одно название, и Антон, заливая чашку кипятком, с громким звуком ставит чайник на стол. Поправляет чёлку, протирает лицо ладонью и тихо матерится, понимая, что без Арса ему будет нелегко, но он справится. Арс же справляется. Для него. Всё, что Арсений делал и делает, всё для него. Для того, чтобы он ему улыбался, чтобы говорил, как гордится им, чтобы в любой, — совершенно любой, — момент счастливым себя чувствовал. Ради него. Каждая победа, каждая ссадина, каждый синяк. Всё это ради него, ради того, чтобы у него в глазах оставаться по-прежнему тем, ради кого стоило покинуть родную страну, попрощаться со своей старой жизнью и начать всё заново, с чистого листа. Главное — оставаться для него сильным. А остальное как-нибудь само придёт. Пошёл бы он в другое измерение, если бы у него Антона не было? Неизвестно. Свой долг перед Вселенной наверняка чувствовал бы, взвешивал бы все «за» и «против», но непонятно, к чему бы в конечном итоге пришёл. А тут всё сразу, без каких-либо размышлений. Ему даже не потребовалось отвечать Древней тогда, когда она сообщила ему всё это дерьмо. Она и так прекрасно знает, что тот всё равно направится туда, куда надо. Раньше бы сама заставляла его, а сейчас с гордостью наблюдает за тем, как мужчина каждый раз уверенно кивает ей с серьёзным выражением лица на её очередное «тебе нужно отправиться в…». Вместе с Шастуном к нему пришла человечность. Ему нравится чувствовать внутри себя тепло. Но сейчас — холодно. В пространстве, в этой непривычной атмосфере тёмного измерения. Холодно. Арсений на этом не акцентирует никакого внимания, но всё же чуть ёжится, осматриваясь в полёте с помощью своего плаща левитации. Хотя и смотреть здесь нечего особо. Кругом чужая галактика, заставляющая глаза болеть от высокого контраста и насыщенности ярких звёзд, планет и чего-то такого, чего Попов раньше не встречал. Похоже на наш Млечный Путь, только намного масштабнее и повсюду. Страшно? Ни на секунду. Мужчина даже в самом начале своей деятельности не особо напрягался, в голове держа мысль о том, что теперь так будет всегда и он просто обязан выполнять свою работу, а на сегодняшний день в нём тем более ни одно лишнее чувство не проснётся. Тем более у него есть план, который должен привести к победе. Правда, возможно, подействует он не сразу, но всё же приведёт. Страху нет места. Всё заполнили сосредоточенность и любовь. Про этого Дормамму Арсению известно немногое. Он знает лишь то, что это живое олицетворение разрушения, запредельных амбиций и безжалостности, а его главной целью является расширение своего собственного Тёмного измерения до запредельно огромного уровня и завоевание всей Мультивселенной, то есть гипотетического множества всех возможных реально существующих параллельных вселенных, коих не сосчитать даже специально предназначенной для этого занятия машине. Слово «много» здесь употребить никак нельзя: оно и примерно не передаст полного масштаба. Да что тут полного, оно и половину не способно перенести. Земля и вся наша галактика в принципе — лишь мелкая часть такой Вселенной. Набор способностей у врага небольшой, но достаточно сильный: манипулирование тёмным измерением, абсолютная сила и бессмертие. Кажется, было что-то ещё, но большего Попов не запомнил. Да и не надо особо что-то добавлять в это список, чтобы понять, с чем мужчине придётся иметь дело через… сколько? Час? Два? Минуту? Неизвестно. Он сам не знает, куда идти точно, а противник представляет собой трансмерную форму жизни, способную менять свой облик так, как только ему вздумается, поэтому его появление можно ожидать в любую секунду в самом неожиданном виде. Он ведь использует силу измерения в качестве своего оружия. Он ведь за счёт своего измерения и существует. Здесь красиво. Немного жутко, опять же, прохладно, но всё же красиво. Цвет накладывается на цвет, создавая яркий контраст, и Арсений чуть улыбается, смотря на почти такие же, как и в его измерении, звёзды. Только эти красочные, насыщенные настолько, что глаза начинают болеть из-за долгого наблюдения. Не родные совсем. Не такие красивые. Резко его взгляду подвергается странная планета. Если сравнивать с чем-то близким по душе, то скорее всего она напоминает или Марс, или гигантскую молекулу, или же просто огромную фиолетовую мочалку. Кому-как. Ему больше нравится вариант с мочалкой, но использовать он будет, пожалуй, с молекулой. Что-то в мужчине загорается, и его ментально начинает тянуть именно к этой планете. Он переносит себя именно туда. И, бинго, не ошибается. С помощью закольцованного вокруг левой руки заклинания, созданного с помощью того самого артефакта, который он тестировал на яблоке, добирается быстро, оглядывается и поворачивается, сразу же меняя напряжённый и внимательный взгляд на шокированный. Прямо перед ним, в метрах двадцати, находится гигантская призрачная голова, напоминающая то ли дерево, то ли какую-то собаку. Глаза у него огромные, размером, примерно, с целого взрослого человека. Ярко-фиолетовые. Вот она, более постоянная форма Дормамму. Жутко. Но по-прежнему не страшно. Арсений совершает движение рукой около артефакта, возвращаясь на двадцать секунд назад, снова наступает на «землю» планеты и уверенно, громко говорит: — Дормамму, я пришёл договориться! Вместе с движениями головы движется и всё измерение. По всей атмосфере проходят сильные импульсы, и мужчина чувствует их в собственных ногах, но всё так же уверенно стоит на них. Ни шагу назад. На какой-то миг ему кажется, что он действительно может противостоять этой силе. Но тут голова открывает свою пасть, и Попов понимает, какая бездна разделяет его и это порождение ада. — Ты пришёл умереть! Голос просто отвратительный. Слишком громкий, тяжёлый для восприятия. И ответ не самый вежливый. Мужчина хмыкает, ожидая подобные слова, и продолжает слушать противника. — Твой мир теперь мой. Как и все миры. Гигантское лицо приближается к нему, а он и глазом не моргнёт, на него в упор смотрит. А потом вертится волчком, спеша поймать и отвести в сторону все энергетические сгустки, падающие на него из лиловой пустоты и напоминающие обычные копья. Удары следуют один за другим, он еле успевает отражать их с помощью барьеров. Волна сиреневого пламени, бьющая в энергетический щит, настолько чудовищна, что всех его сил хватает на какие-то жалкие несколько секунд. За мгновение барьер истончается до прозрачности, и сквозь зубы рвётся глухой стон. Арсений старается уже не отбить атаку — всего лишь удержать стену огня подальше от себя, но Дормамму слишком силён. Он превосходит его на столько же, на сколько нынешний Попов мог бы превосходить себя прежнего, впервые постучавшегося в двери Камар-Таджа. Мужчина почти не слышит собственного сдавленного рычания, почти не ощущает за яростным напряжением всех физических и ментальных сил опаляющего лицо жара. Чужая энергия буквально продавливает его защиту. Он не справляется. Ещё почти секунда отчаянного противостояния, и золотая полусфера барьера обугливается и разлетается на куски. Струя огня ударяет в грудь, кровь в жилах мгновенно вскипает. Ему кажется, что он успевает ощутить, как каждая молекула его тела вспыхивает, улетая прочь от остальных в неконтролируемом броуновском движении. Собственный короткий вскрик он скорее предполагает, чем слышит. По-настоящему слышит лишь родное сердцу имя, произнесённое самим же. Антон-Антон-Антон. А сам Антон тем временем громко матерится и роняет кружку с кофе на пол от резкой боли в запястье правой руки. Без конца ругается, смотрит на чудом уцелевшую чашку, но всё же разлитый напиток, и перемещает взгляд на собственную руку. На нём в одно мгновенье появляется небольшая царапина, напоминающая шрам, но размером практически с точку. Тянет на обыкновенное «Какого хуя», но парень лишь сглатывает, почти сразу же понимая, в чём дело. Они с Арсением связаны. Что-то случится с одним — другой об этом узнает сразу же. Неважно, как, каким способом, ибо всегда бывает по-разному. Но узнает. Это Арс придумал, сам такую связь между ними создал для того, чтобы во время своего отсутствия быть уверенным в том, что с Шастуном ничего не стряслось. Через какое-то время стало понятно, что идея не самая удачная, потому что с Антоном каждый день какая-то херня происходит, и Попов заебался волноваться, не зная, что тот просто или споткнулся, или ударился о что-то, или случайно ножом палец порезал. Он даже говорил когда-то о том, что всё же надо эту связь разорвать, но потом об этом успешно забыл под гнётом большого количества дел, как домашних, так и рабочих. А сейчас Арсений в другом измерении, там, где он совсем чужой, и теперь на запястье Шастуна красуется мелкий шрам. Антон начинает переживать. И время замыкается в кольцо. Секунда дезориентации, во время которой мужчине кажется, что он вновь переживает короткий бой, одновременно следя за ним словно бы со стороны. А потом под ногами вновь пружинисто вздрагивает сиреневая сфера, и собственная ладонь проводит над запястьем, активируя заклинание возврата времени. Усталость в мышцах, саднящие от удара энергетических сгустков рёбра, ощущение липкой, стягивающей кожу крови на виске. Терпимо. Он позволяет себе короткую торжествующую усмешку. Ровно за миг до того, как вновь спрыгнуть на гигантскую сферу-молекулу, на которой ему придётся провести остаток собственной вечности ровно до того момента, пока враг не будет повержен. План не самый лучший, слишком рисковый на взгляд. А с другой стороны другого варианта нет. Если выход, то только, блять, такой. Конечно, для него в происходящем нет ничего весёлого и усмехаться здесь, собственно, нечему, но именно он отныне контролирует это существо, и в этом есть нечто притягательное. И снова всё по кругу: — Дормамму, я пришёл договориться! — Ты пришёл умереть! Арсению жутко интересно, на который раз до демона дойдёт, что всё им сказанное уже звучало раньше. Властелин тёмного измерения повторяет свою пафосную речь слово в слово, но в какой-то момент всё-таки запинается. Попов опять позволяет себе едва заметно довольно усмехнуться. — Что это? — ярость, смятение и возмущение в оглушительном рыке закладывает мужчине уши. — Иллюзия? Улыбка на губах Попова гаснет. Теперь он вновь серьёзен. Убийственно серьёзен. То ли поиздеваться хочет, то ли что, непонятно. — Нет, — негромко отвечает он, — нет, всё по-настоящему. И почти чувствует удовлетворение в демоническом голосе: — Хорошо. Ничего хорошего. Продолжить намеченную лекцию Арсений не успевает. Спину вдруг прошивает резкая боль. Что-то со страшной силой бьёт снизу, раздвигая мышцы, проламывая грудную клетку. Удар настолько быстр, что ему кажется: холодное тупое лезвие просто материализовалось в груди: справа, в лёгком; и слева, под самым сердцем. Он со стоном обвисает на проросших сквозь тело сиреневых кристаллах, а разум с отстранённым, чисто врачебным равнодушием ставит отметку: «два». Так и не успевшая сформироваться защитная конструкция тает в бессильно раскинутых руках. А миг спустя перед глазами вновь поворачивается зелёное кольцо запретного заклинания. Шастун чуть не роняет из рук телефон. Он пишет своему лучшему другу Илье из Питера с просьбой созвониться в Скайпе, дабы отвлечься хотя на немного, но обрывается на половине написания СМС, когда чувствует образование нового шрама. Браслеты специально не надевает. Хочет посмотреть, сколько их будет в итоге. Начинает грызть ногти. До самого мяса. — Дормамму, я пришёл договориться! Он чувствует какое-то злое торжество, слово в слово повторяя эту фразу, и с удовлетворением видит смятение на гигантском нечеловеческом лице. Демон слушает его ироничное объяснение, и Попов почти физически ощущает, как бьются в его разум волны гнева этого существа. Похоже, Дормамму наконец понимает, что именно принёс ему маг, и чем этот «подарок» грозит всему его царству. — Что это значит? И Арсению кажется, что изумления в этом голосе даже больше, чем гнева. Он снова усмехается. Уже без опаски. — Ты отправил нам посыльного с законами своего измерения, а я прихватил кое-что из нашего, — поднимает левую руку, на которой у него находится артефакт и указывает на него правой. — Закольцованный фрагмент времени. Злорадство длится не дольше двух секунд. Огромное лицо над ним искажается от ярости, и мужчина с лёгким недоумением и некоторым страхом видит, как сгусток темноты формируется в гигантский кулак. Он даже не пытается поставить щит. Смысл? Только выдыхает, пытаясь расслабить мышцы перед ударом. Три. Короткая, прошивающая одновременно каждую клетку тела вспышка боли — и зелёное кольцо заклинания вокруг левого запястья. По крайней мере, в этот раз было быстро. А Шастуну отчего-то больнее. Он шипит, косо смотря на появляющуюся полуцарапину-полуточку и отмахивается на вопрос смотрящего прямиком на него Ильи о том, что с ним случилось. Запястье начинает немного краснеть. Антон сию же секунду старается переключить своё внимание на что-то другое. — Как ты там говорил, вы канал свой на ютубе назовёте? — Дорма-а-амму, — удержаться от ехидства в голосе никак не удаётся, да маг не слишком и старается. — Я пришёл договориться. Ему немного любопытно, с какого раза до демона дойдёт, что над ним издеваются? Взбешённый рёв Дормамму заставляет его насмешливо скривить губы. — Ты не сможешь так вечно! Почти похоже на правду. Наверное, Арсений действительно не смог бы. Вернулся бы к себе в измерение с проигрышем и даже оправдываться перед своей наставницей не стал бы. Но по-настоящему единственное, чего он не может, — это посмотреть своему Антону в глаза и сказать ему, что «Прости, родной, но я проебал». Шастун отпустил его, заранее зная и надеясь на то, что всё закончится хорошо. Что Арс как всегда прибудет с победой, обнимет его, в висок поцелует и потребует индивидуальной благодарности за очередное спасение Вселенной. Приди мужчина домой без выполненной задачи — всё будет иначе. Антон своё мнение о нём, конечно же, не поменяет, будет продолжать его любить даже с проигрышем, но тут же начнётся типичное «А я тебе говорил, что туда не надо отправляться», «Ты никогда меня не слушаешь», а потом ещё и Древняя ему сверху добавит того же самого, только ещё грубее, и всё закончится тем, что у кого-то точно поедет крыша. А оно кому надо? Правильно, никому. Поэтому если надо провести здесь вечность, он проведёт здесь вечность. Во время сражения Дормамму всё равно будет зациклен только на нём и никак не сможет захватить Землю из-за этого. А это уже, можно сказать, победа. Это уже многое значит. Бесконечность смерти за продолжающуюся безмятежную жизнь семи миллиардов. Он знает, что выдержит. Сколько бы ни пришлось повторить всё с начала. Он ведь всегда побеждал. Медленно, но уверенно к победе. — Смогу, ещё как! — Попов заметной ухмылкой разводит руки, ненавязчиво демонстрируя свой оберег. И поясняет, с каким-то почти садистским, или тогда, скорее уж, мазохистским, удовольствием обрисовывая ситуацию. — Теперь нас ждёт одно и то же. Ты убил — я появился снова, — он позволяет гримасе лёгкой скуки появиться на своём лице, — и так далее. — Значит, ты будешь умирать вечно. Демон не понимает. Тот видит это и ощущает, вкупе со злой уверенностью в своей правоте, практически… жалость? Брезгливую, презрительную жалость здорового человека к умственно отсталому. От Шастуна набрался. Сто процентов. Дормамму не может понять, как можно согласиться умирать раз за разом, вместо того чтобы добровольно принять «бессмертие» этого чокнутого измерения, а Арсений и объяснять ему не хочет, но губы против воли произносят пустые, пафосные слова: — Да, а тем временем людской род будет жив. Антон. Его Антон будет жить. Неважно, что без него. Неважно, что не с ним. Он у него сильный, всё переживёт, возможно, даже про него забудет и начнёт жить дальше. И будет жить. И это главное. Самое главное. А Дормамму всё не успокаивается. Недоумевает, не понимает, не осознаёт. — Но ты будешь страдать! Усмешка. Ухмылка. Улыбка. — Врачи с болью на «ты». Пылающие провалы глазниц сужаются. Арсений почти видит ярость демона, кожей ощущает чужое желание покарать его, доказать, что есть боль, которую нельзя научиться терпеть. Прикольно. Пусть попытается. На этот раз мужчина угадывает, откуда придёт удар, за секунду до атаки. Но даже не пытается защищаться. Они меряются не силой. И даже не изощрённостью заклинаний. Волна энергии ударяет в грудь, и он захлёбывается криком. С этой болью действительно трудно дружить. К счастью, это снова быстро заканчивается. Шастун подставляет запястье под струю холодной воды. Хмурится, закусывает губу, выключает кран. Опирается руками на раковину и протирает лицо мокрой рукой. Четвёртая царапина самая глубокая, самая болезненная, будто бы по нему прошлись лезвием острого ножа, но он терпит, зная, что так надо. Его этому Арс научил. Без конца говорил, что если что-то случается, то обязательно для чего-то важного, вот он и запомнил эту фразу, успокаивает себя этим сейчас. Если раны продолжают появляться, значит, Попов всё ещё жив. Это единственное, что помогает ему быть спокойным. Выдох, вдох. Привычное движение пальцев. Секунда на проверку заклинания. И ещё одна — на то, чтобы стиснуть зубы плотнее, прежде чем спланировать вниз. — Дорма… Поворот времени. Пять. — Дормамму, я пришёл… Попытки убить на полуслове раздражают, и несколько минут Арсений ожесточённо отбивает сыплющиеся со всех сторон удары. Щиты с каждым разом получаются всё быстрее и легче; он вызывает их практически машинально, а плащ, словно зная, что нужно его хозяину, повинуется малейшему движению мысли. Даже более того, мужчине кажется, что артефакт ориентируется в безумии боя куда лучше, чем он сам. Его то и дело подталкивает влево, вправо, подбрасывает вверх, отдёргивает назад, не давая сделать самоубийственного шага туда, куда миг спустя приходится удар. Маг довольно усмехается, невольно отмечая, что получает удовольствие от их всё более слаженного тандема. Улыбка не успевает погаснуть, когда энергетический щит на левом запястье разлетается пылью. Вместе с перчаткой, зелёной вязью закольцованного заклятья и рукой до середины предплечья. Ощутить боли он не успевает. Огонь слишком быстр. И милосерден. Запястье левой руки одинокой полосой изуродовано шрамами, что уже обжигали кожу, проходили чуть ли не сквозь самые ткани. Увечья не прекращают появляться, и Шастун ощущает дикий жар, решив измерить температуру. Показатели максимально высокие. Кольцо времени насмешливо подмигивает, поворачиваясь вокруг кисти. Попов машинально выдыхает набранный ещё несколько жизней назад воздух и стискивает зубы, подавляя невольную дрожь. Пятнадцать. — Дормамму! — Дормамму! — Дормамму, я пришёл… После сотого раза он перестаёт считать. Легко мог бы запросто вспомнить не только точное количество собственных смертей и их порядок, но и мельчайшие подробности каждой из них. Но не хочет. Сейчас предпочитает забыть — хотя бы частично — то, что происходит с ним раз за разом. Память о неизбежном возвращении в начальную точку является константой и уже не несёт с собой спасительного облегчения. Память о боли, которой заканчивается каждый круг, рождает страх. Страх не разума, нет — живого, слабого тела, измученного бесконечным калейдоскопом смертей и воскрешений. Не задумывается над ответом на вопрос, кто из них двоих раньше устанет от этой игры. Неадекватная самооценка никогда не входила в список его недостатков. Точно также он даже не гадает, кто из них двоих победит: ответ на этот вопрос он тоже знает абсолютно точно. Он — Арсений, блять, Попов. Он всегда получает то, что хочет. А главное — знает, ради чего затеял эту безвыигрышную игру. Ему есть, что терять в случае поражения. Которого, разумеется, не будет. Не сдастся. Сколько бы раз ни пришлось повторить всё сначала. На кону стоит слишком много. — Дормамму, я пришёл договориться! В этом есть какое-то извращённое удовольствие — знать, что даже сейчас, проигрывающий и умирающий, он заставляет всемогущего повелителя иного измерения плясать под свою дудку. — Дормамму, я пришёл… Он старается не вдумываться, не фокусироваться на происходящем. Пройдёт и это. Декорации сменяют одна другую; вскоре Арсений может уже почти наверняка предсказать, каким именно образом его будут убивать на этот раз. Вариантов не так уж много. Со злым мстительным удовлетворением мужчина думает, что у Дормамму на удивление убогая фантазия. Что к лучшему, разумеется. Развлечений в духе инквизиции ему только и не хватало. — Дормамму? Резкий свист, короткий толчок в грудь и лишь секунду спустя — оглушающая боль. Рухнувшее отвесно лезвие ударяет так быстро, что он не успевает упасть, так и оставаясь висеть, запрокинувшись назад, на лиловом обломке скалы. Видели бы его сейчас родители. Или Антон, левая рука которого покраснела от уже больше четырёхсот шрамов. А ведь рука заполнена всего лишь на половину. Почти наполовину. Всего лишь. Он не дурак, понимает хорошо: это только начало. А если и не начало, то точно не середина. Всего два дня прошло, Арс обычно такие дела минимум за неделю решает. Переживает смертельно. Накручивает себя, пытается всячески отвлечься и отрицать факт того, что с Арсением, его Арсением, может что-то произойти. Узнал бы, что тот умирает раз за разом каждую минуту, умер бы на месте сам. А так терпит боль, уже почти не матерится от появления новой точки и молча ждёт его дома. В их доме. — Дормамму, я пришёл… — Хватит! У кого-то слабая нервная система. Кажется, ехидная ухмылка на лице мага бесит Дормамму даже сильнее, чем факт его очередного появления. — Дормамму, я пришёл договориться! Целую секунду после окончания атаки Попову кажется, что он смог отбить всё пульсары. Огненные лезвия настолько тонкие и острые, что он даже не сразу ощущает очередную рану. На теле нет ни капли лишней крови, а на одежде — ни одного нового разреза. Лишь когда внутри прокатывается раскалённая волна, а то, что осталось от лёгких, струёй выплёскивается через горло, он понимает свою ошибку. — Дормамму, я пришёл… Возврат. Мужчина выдыхает, привычным пассом проверяя работу заклинания, и машинально потирает ладонью грудь. У Дормамму какая-то раздражающая фиксация на этих чёртовых, корявых, плохо заточенных кристаллах. Он уже не помнит, сколько раз его нанизывало на эти проклятые колья, вырывающиеся из земли, падающие с того, что условно можно считать «небом», вылетающие, как некие стрелы, откуда-то из темноты. Так и просится на язык сентенция про тяжелое детство, гиперкомпенсацию и Фрейдовские аллюзии. Это была бы остроумная шутка. Но Арсению уже не смешно. Он устал. Смертельно устал умирать, и умирать, и умирать. Раз за разом, не успевая даже опомниться и собраться с силами перед следующим самоубийственным шагом. — Дормамму, я пришёл… Ему интересно, понимает ли демон, что выматывающая повторяющаяся агония выпивает его силы куда надёжнее, чем сами отчаянные, хотя и ожидаемо бесполезные, сражения? В начале каждого цикла на его теле нет ни единой раны сверх тех, что он получил во время всех своих боёв на Земле, а гудящие от напряжения мышцы вполне способны заставлять его двигаться, даже если мгновение назад он был не в силах шевельнуться даже ради спасения своей жизни. Но память о боли и смерти остаётся с ним. Заставлять себя сделать новый шаг навстречу гибели с каждым разом становится всё труднее. Хотя это и не имеет значения. — Дормамму, я пришёл договориться! К исходу первой тысячи он парадоксальным образом начинает радоваться тем редким, нельзя сказать чтобы особо приятным, «эпизодам», в которых Дормамму не добивает его сразу. Минуты, когда оглушённое болевым шоком и обильной кровопотерей сознание перестаёт воспринимать реальность, становятся настоящим спасением. На этот раз, разнообразия ради, каменное копьё вырывается откуда-то снизу, а не падает с неба. Хотя тело протыкает так же эффективно, как и до этого. Арсений не успевает даже вскрикнуть, когда его ноги отрываются от каменной поверхности, только судорожно набирает в грудь воздуха пополам с хлынувшей в лёгкие кровью. А выдыхает уже на «начальной точке», и зелёный концентр закольцованного времени с привычной неторопливостью проворачивается вокруг запястья. — Дормамму, я при… — Прекрати это! — Попову кажется, что в оглушительном рёве слышится, наравне с яростью, отчаяние. Сверху что-то ослепительно вспыхивает. Первый действительно яркий свет в этом царстве тьмы. Попытка заслониться рукой от рушащегося сверху болида даже ему самому кажется смешной. — Дормамму! Он ненавидит это имя, этот лиловый полумрак, это сюрреалистическое, словно порождённое больной фантазией наркомана, пространство, но вынужден признать, что этот замкнутый сам на себе осколок реальности — великолепный тренажёр. Он выдерживает почти десять минут, прежде чем очередной удар разбивает его защиту, наполовину вплавляя его тело в поверхность каменной «молекулы». Хрип рвётся из сведённого судорогой горла, но агония слишком сильна: у него нет сил даже на крик, не говоря уж о чём-то большем. Плащ мягко сжимается вокруг его плеч, ободряя. Порой Арс завидует своему верному товарищу: артефакты не умеют испытывать боли. — Прекрати это! — кричит демон. — Прекрати, и я подарю тебе покой! Ломается. По крупицам ломается под гнётом Попова, а тот всё находит в себе силы растянуть непослушные губы в ядовитой усмешке, желая его добить. — Покой для слабаков… Приветствие. Бой. Смерть. Приветствие. Бой. Смерть. Приветствие. Смерть. Боя не получается. Ещё раз. Приветствие. Бой. Смерть. Снова, снова и снова. И опять сражение, и вновь — выматывающая агония, не дающая даже сомнительного милосердия секундного беспамятства перед возвращением в начало фрагмента. Проходит неделя. Арсений Антону снится часто, поэтому Антон, и без того утомившись на работе, ложится рано. К этому времени у него полностью забивается левая рука и уже появляются первые точки на правой. Но он даже не думает о том, что они потом будут делать с этими шрамами. Думает лишь о том, как там Попов, и насколько ему там херово. Не жалуется на себя и свою тоску по нему. Без конца переживает за него и бесконечно прокручивает у себя в голове, что он обязательно вернётся. Не умрёт. Не бросит его так. Вернётся. Разбитые щиты отдаются в запястьях острой дёргающей болью. В первый миг ему кажется — руки сломаны. Но нет. На теле нет ни одного живого места, но он всё ещё может дышать. Арсений невольным страдальческим жестом тянется к пульсирующему огнём запястью, но языки призрачного пламени невесомо текут над самой поверхностью, подбираются всё ближе. Они — помнит мужчина — способны сжигать куда вернее, чем напалм или бензин. Пусть. Зато он вернётся назад. Туда, где не будет этой невыносимой слабости… Хотя бы несколько минут. С трудом, почти не чувствуя ни рук, ни ног, он поднимается на четвереньки, пытаясь наскрести сил для ещё одного рывка. В оглушительном рёве демона слышится искреннее недоумение. — Тебе никогда не победить! Будь у Попова силы, он бы рассмеялся. Невероятно. Это наивное существо до сих пор ничего не поняло. Антон бы назвал его долбоёбом. Арсений позволяет себе улыбнуться. Одна лишь мысль о нём греет. Похуй, в каких он сейчас находится условиях. Похуй, что они сейчас друг от друга далеко.

умираю раз за разом и понимаю — люблю всё сильней.

— А… знаю, — маг из последних сил поднимает голову. Перед глазами колышется красная муть. Попытка проморгаться не делает кровавый туман реже — зато в голове проясняется. Губы кривятся в пьяной от боли, издевательской усмешке. Кажется, Дормамму всё ещё не осознал этого маленького нюанса их общей вечности. — Но я буду… проигрывать, — Попов, невольно морщась, опирается на почти не повинующуюся руку. — И проигрывать, — его ведёт в сторону, и маг с трудом удерживает себя в относительно вертикальном положении. — И проигрывать. И так далее — по кругу, — пошатнувшись, встаёт на подламывающиеся ноги. Задирает голову и, щурясь, с вызовом подытоживает, — Так что ты у меня в плену. — Хватит! Ответить мужчина не успевает — каменный ливень буквально вколачивает его в лиловую поверхность. — Разорви этот круг! — встречает его яростный вопль раньше, чем его ноги успевают вновь коснуться поверхности сиреневого шара. И снова всё воспринимается снимками. Даже не воспринимается. Вспоминается. Перед глазами зелёные глаза и широкая улыбка. На коже их поцелуи с утра до ночи, неловкие или наоборот слишком уверенные касания. Объятия крепкие-крепкие, а ушах шёпот на ухо тихий-тихий и смех его звонкий, счастливый такой. А его громкий голос после долгого расставания? Бесконечное «скучал, скучал, пиздец как скучал»? Не рядом быть невыносимо. Арсений в голове кадр за кадром листает, улыбается на воспоминания приятные. Усмехается, когда в голову их ссоры, коих много, прилетают. У них они обычно заканчиваются ломкой кровати, и мужчина губу закусывает, серьёзно осознавая, на что он способен ради того, чтобы снова ощутить Шастуна рядом с собой. Ради него он перенёсся сюда. Ради него он умер больше тысячи раз. Всё ради него. Каждое брошенное противнику слово, каждая смерть. Ради того, чтобы он продолжал жить и не бояться за свою жизнь. — Нет уж! — говорит Попов, понимая, что давно он уже не чувствовал такого триумфа. — Я пришёл договориться. И на этот раз, он знает: соглашение будет составлено. На его условиях. В этот или в следующий цикл. Рано или поздно, он добьётся своего. Ради него. В своё измерение он возвращается спустя час, если считать по земным меркам, и первым делом смотрит в ночное небо. Хмурое, затянутое тучами, родное небо, вдыхая родной воздух полной грудью, боясь, что лёгкие будут разрываться от боли из-за бесконечных смертей. Но лёгкие будто бы новые, только что вставленные, не испорченные никакими сигаретами. Улыбается. Думает, куда вернуться первым делом: домой или к Древней с докладом, взвешивает все «за» и «против», и решает, что сначала следует сходить к наставнику, заранее зная, что как только он перешагнёт порог дома, оттуда его не выпустят в течение двух суток уж точно. А он же всё-таки справился. Вступил в схватку с богом иного мира и одержал вверх, когда веры в свои силы не было. Верил за них двоих один. И это точно не он. Где-то в глубине души Арсения Попова торжествующе улыбается самовлюблённый высокомерный гений. Он бросил вызов силам, с которыми не совладать смертному, и победил. А маг в нём, ещё не осознавший до конца, от чего он отрёкся и на что согласился, горько усмехается ему в ответ: нарушен строящийся веками порядок и брошены в жадную почву семена будущей беды. Мужчина уже ощущает её грозное дыхание, прекрасно зная, что это всё далеко не конец. Ему ведь придётся ещё потрудиться и горой встать за свою планету. Придётся, хочет ли он этого или нет. Но это будет потом. Через месяц, через год или через вообще пару дней. Потом. Сейчас ему искренне удивляется Древняя, будто бы она и не ждала его уже, на удивление даже для самой себя улыбается, гордо смотрит и чуть сдержанно пожимает руку. А Попов в свою очередь плюёт на то, что у них там раньше были за конфликты, и обнимает её. Иногда упрямство уступает место сентиментам. Она его не задерживает. Лишь задаёт несколько важных вопросов, первым из которых стал ожидаемый «Как?», получив ответ, называет план гениальным, и после небольшого разговора мужчина отправляется домой, чувствуя, что если не увидит Шастуна через пару минут, умрёт прямо на месте. Ему не привыкать. Антон посчитал: Арсения не было дома десять дней. Чуть больше десяти. Если быть совсем точным, то это где-то двести пятьдесят пять часов или восемьсот шестьдесят четыре тысячи, плюс-минус несколько секунд. Точной цифры нет, но зато точно и ясно одно: это время было самым ужасным временем в его жизни. Попов бы сказал так же, но он не уверен, что все эти дни можно считать днями, когда он именно жил. Он ведь умирал. Умирал долго и много. Умирал для того, чтобы в конечном итоге вернуться домой и спокойно вдохнуть полной грудью, чувствуя себя в безопасности. Переносится сразу внутрь дома, в коридор. Тихо снимает обувь, немного идёт по коридору и поворачивает на кухню, чтобы хотя бы выпить воды. На часах уже шесть утра, парню скоро вставать на работу, поэтому мужчина улыбается в свою любимую кружку и замечает, что от неё откололся небольшой осколок. Думает, что потом даст за это небольших пиздюлей кое-кому, но это действительно потом. Всё потом. Сейчас только дорога в спальню и спящий на их кровати Шастун. Боже. У них в квартире жарко. Парень спит в одних боксерах, лёжа на спине, но Попова не столько волнует его внешний вид, сколько в нём пробуждают шок его запястья, которые сразу же зацикливают на себе его внимание. Больше тысячи точек. Своеобразные шрамы омрачают его руки, а у Арсения дух захватывает от этого, его так и тянет к ним прикоснуться, дабы скорее избавить его от всех этих следов. Он мысленно материт себя за такую оплошность, не понимает, как мог забыть про свою с ним связь, и сглатывает. Проебался. Думал, что всё учёл, всё сделал правильно, а в итоге вот что из этого вышло. Но он может это исправить. Если свою смерть исправлял на протяжении десяти дней, то и от этого избавиться способен. Интересно, а Антону так же больно, как и ему было? Или он вообще ничего не чувствовал? А может, наоборот, воспринимал всё тяжелее, чем сам Попов? Арсений сглатывает. Думать об этом не хочет, но мысли сами по себе в его голову вторгаются, изнутри пожирать начинают. Он тихо ложится рядом на свою половину кровати, безотрывно на Антона смотрит, пальцами невесомо его руки касается. В горле снова образовывается ком, и он с помощью артефакта проводит ладонью по его запястью, избавляя его от всех этих увечий, повторяет те же манипуляции над другой рукой, и тяжело выдыхает, закрывая глаза. Спокойно. Впервые за долгое время спокойно. Он дома. Он живой, и он рядом с ним. Счастливый. Попов улыбается, ладонь на чужую щёку кладёт, поглаживать начинает. Антон хмурится. — Арс, не мешай спать, заебал, — сквозь сон убирает чужую руку от себя и кладёт себе на грудь, чуть причмокивая губами. Арсений смотрит на него удивлённо, не отстраняется, ждёт, когда до того дойдёт, что происходящее ему не снится, и улыбается, когда парень один глаз сразу же открывает и руку его сильнее сжимает. — Арс? Шёпот на грани слышимости. С заметной опаской, боязнью того, что всё это ему кажется. — И тебе привет. Не кажется. Шастун, ещё полностью не отошедший ото сна, резко валит его на кровать. Обнимает крепко, всего зацеловывает и без конца повторяет лишь одно: вернулся. Живой и невредимый. Вернулся. Не бросил его. Смеётся над ним, к себе ближе и крепче прижимает, старается успевать отвечать на его поцелуи. И правда вернулся. Смотрит на него всё так же тепло, глазами своими в ещё тёмной комнате светит и жизнь в него снова своим смехом вселяет.

он меня околдовал и навечно себе забрал., а я и не против.

Антон боится, что это сон. Боится, что сейчас прозвенит будильник, и Арсений сразу же исчезнет, снова оставив его одного, вынуждая ждать себя очередной день. Но будильник всё же звонит, а Попов никуда не пропадает. Целует в ответ, слушает бесконечный поток нежностей от Шастуна и одним щелчком выключает на телефонном будильнике звук, сразу же меняя положение так, что теперь над ним нависает. И сладко-холодным своим «люблю» мурашки пускает по коже. — Прости, — между поцелуями шепчет Попов, переплетая свои пальцы с чужими, — прости, ради бога, что заставил тебя ждать, — смазано в шею целует, чуть носом по ней проводит, родной запах вдыхая, — себя. У Шастуна замирает дыхание. Ему эти извинение не нужны совсем, он на него даже не думал обижаться, но всё же чуть улыбается уголками губ, отмечая про себя одну очень важную вещь: Арсений про него думает. Думает, о том, что он чувствует, старается исправить то, что и исправлять не нужно особо. Из кожи вон лезет, чтобы парню комфортно было. Волнуется. В своей голове помимо спасения мира находит место для него, обычного человека, который по своему собственному мнению всего этого не достоин. Успевает думать обо всём. Но не о себе. И снова сплошное восхищение, мешающее нормально дышать. Один взгляд от другого отвести не может, внимательно следит за каждым его движением, каждым вздохом, не веря в то, что они снова рядом, что наконец-то могут касаться друг друга, а не думать о том, как же было приятно всё это делать тогда. А другой и слова сказать не может, потому что никак не может понять, как же у Попова хватает сил его сейчас целовать, говорить ему что-то, без конца извиняться. Он же за всё это время столько сил лишился. Но всё же ведёт себя так, будто ничего не произошло. Будто бы он и не умирал. — И за шрамы эти прости, — выдыхает ему в губы, шипит, когда тот в спину короткими ногтями впивается. — За каждую точку, — ниже спускается, мокрыми поцелуями покрывает его вздымающуюся грудь. — Я не должен был… Дальше Шастун не слушает. Косится на одну из своих рук, не видит на ней ни одного увечья и усмехается радостно, мысленно прощаясь со своим тайным страхом остаться с этими шрамами на всю оставшуюся жизнь. И к себе притягивает, словно бы они и так друг в друга не вросли.

корнями крепкими врос в сердце, гад.

— Дурак, — без остановки повторяет шёпотом, руку на тёмную макушку кладёт, чуть сжимая ему волосы. — Какой же ты всё-таки дурак. Антон считает, что не простить колдуна с Бейкер-Стрит — грех. Грешить он не собирается. Даже если и не злился. Разве что боялся, что прощать будет некого.

бежал сюда сквозь протест Вселенной. тебе одному я любовь отдал. любовь, что останется неизменной.