Каллиграфия

Вэй Ин ничего не смыслит в каллиграфии, и дядя Цзян никогда не упрекал его за это, тоже считая «красивую писанину» не особо важным умением. Можно разобрать, что написал, и ладно! Но в Гусу другие нравы. И старик Цижень приходит в ярость каждый раз, видя, как пишет Усянь. Ни наставления, ни наказания, ни крики не способны заставить Вэй Ина продвинуться в каллиграфии хоть чуть-чуть. Не потому что он не хочет. Наоборот, он выводит каждый иероглиф по полминуты, да только выходит все равно невообразимый ужас. Даже Цзян Чэн в сравнении с Вэй Усянем пишет идеально, что уж говорить о Лань Чжане, глядящем на лист парня с неким отвращением. Проводить по несколько часов в библиотеке вошло в привычку. Не то чтобы Вэй Ин так хотел учиться, просто хотелось доказать, что он тоже чего-то стоит. Вот только пока ничего не получалось. Говорят, можно красиво написать только то, что ты познал. Но и «меч», и «смех», и «вода» получалось так же ужасно, как «зависть» и «ненависть». Линия прямая, аккуратная, другая такая же, третья, четвертая и пятая ровно ложатся на бумагу. По отдельности все идеально, но вместе слишком угловато и неказисто. — Черт! — вырывается само собой, и Вэй Ин поднимает голову от письма. Напротив стоит Лань Хуань. Он явно вошёл в библиотеку уже довольно давно и тихо наблюдал за стараниями Усяня. — Ты смотришь на слово по частям, попробуй воспринять его в целом, — посоветовал Сичень, делая вид, что не заметил ругань. На его губах украдкой появляется улыбка, янтарные глаза на секунду прикрываются длинными черными ресницами. — Смотри, — он проходит к Вэй Ину, присаживается сзади и берет его ладонь в свою. — Попробуй держать кисть выше, тогда линии будут живее, — шепчет куда-то в волосы над ухом, — и разогнись! — интонация не восклицательная, просто недовольная. — Если будешь наклоняется слишком близко, не увидишь полной картины. Кисть в руке скользит мягко. Не потому что у Усяня резко появился дар, просто держит он ее условно, предпочитая отдавать первенство Лань Хуаню. Да и как тут успокоишься, если к лопаткам прижимается чужая грудь, а губы уже сместились к уху и иногда касаются его кончика. Либо Сичень совсем глуп и не понимает своей соблазнительности, либо умен и использует ее на полную катушку. — Теперь сам, — шепчет и отпускает чужую руку. Кисть падает на лист, оставляя черные пятна. Вэй Ин в панике поворачивается к Лань Хуаню и застывает: его лицо слишком близко, губы приоткрыты, кадык дергается, когда он сглатывает. Губы тянутся к чужим сами. Невероятно медленно. Так, что Сичень успевает набрать в легкие побольше воздуха для долгого поцелуя. Невероятно долгого. Губы вначале просто соприкасаются, потом смелее, Вэй Ин сильнее поворачивает голову, чтобы было удобнее, и оттягивает нижнюю, потом верхнюю. Аккуратно, не спеша, наслаждаясь моментом. Лань Хуань улыбается, Усянь чувствует это, и отчего-то становится радостно. Он углубляет поцелуй, несмело касается языком языка. Сичень вздыхает и забрасывает руки на шею парня, прижимается теснее, потом и вовсе садится на колени. Поцелуй сладкий и тягучий, словно мед. Вэй Ин довольно щурится и обхватывает Первого Нефрита за талию. Губы размыкаются сами собой. Лань Хуань дышит тяжело, его щеки слегка подрумянились, а на лице блуждает пьяная улыбка. — Вы прекрасно преподаете каллиграфию, — не удерживается от маленькой колкости Усянь и заливается веселым смехом, прижимаясь лбом к чужой груди.