Безумец

      Чацкий, желая как можно скорее покинуть этот чертов дом, выкрикивает:  — Карету!       Но никто не двигается с места. Александр поворачивает голову, мысленно желая, чтобы его лицо приобрело более грозный вид. Петр, что так насмешливо теперь смотрел на Чацкого, прикусив зубами свистульку, так же стоял, почти не шевелясь.  — Мне… Карету!       Чацкий уже не кричал. Уже не приказывал. Просил, чувствуя, как важно быстро покинуть этот дом. Казалось, подождать ещё немного и он заплачет. Но нет. Александр держался, стоял все в той же, горделивой позе, будто он не был только что сломлен. Будто ничего особенного не произошло.  — Карета для Ч-ч… Чацкого.       Петр все же отвечает, уже вернувшись с улицы и тут же теряется, выходит из той самодовольной роли из-за своей запинки, из-за того что его голос прозвучал не издевательски, а даже немного смешно.       Александр же, словно загнанный пёс, бросается прочь из светлой залы, навстречу прохладному ночному ветру, будто надеясь, что эта ночь сможет унести все его беспокойные мысли.       Карета стояла прямо возле крыльца, темная, она почти терялась в темноте ночного неба, которое, как назло, было облачным сегодня и луна, которая должна была быть полной, еле проглядывала из-за плотной пелены. Кучер, уже сидящий на козлах, успел порядком намокнуть и это Чацкий заметил прежде, чем понял почему. Пошел дождь, почти сразу же превратив холодную землю в сплошную грязь.        Пытаясь прикрыться рукавом рубашки от бьющих в лицо несчастных капель, так как пиджак был безвозвратно потерян где-то внутри поместья ибо возвращаться за ним не было никакого желания, ведь мужчине казалось что это был бы признак слабости, Александр спустился с крыльца и, подойдя к карете, снова поймал тот же насмешливый взгляд слуги. Петр придерживал дверь, а на его лице была улыбка, то ли просто услужливая, то ли опять с все той же идевательской насмешкой.       Чацкий сверкнул взглядом в его сторону, но говорить ничего не стал, желая поскорее поехать к себе домой и уже закрывал было дверцу, как услышал свист. Это был один, протяжный звук, весь переполненный чем-то неприятным и напыщенным.       Александр резко отпустил ручку, дав двери нещадно удариться об обшивку, и тут же выскочил, чем заставил капли грязи под ногами разлететься во все стороны, запачкав брюки и сапоги, желая посмотреть на этого свистуна, которым и оказался Петр.       Он теперь стоял чуть поодаль, держа во рту все ту же белую палочку, издалека напоминаюшую сигарету. Чацкий, почти в два шага преодолев расстояние между ними, снова грозно сверкнул глаза и протянул руку к лицу слуги, желая выдернуть эту, оскорбляющую его лично, вещицу.       Парень ловко увернулся от чужих рук, отступив на пол шага и слегка мотнул головой, отчего, и так слабая резинка, сдерживающая волосы, вообще слетела, отпустив длинные волнистые волосы до плеч. Он слегка поправил их, заправив мешавшую прядь за ухо и снова свистнул. — Отдай мне её.       Александр никогда не чувствовал себя настолько униженным чем сейчас, ему хотелось затолкать эту вещь в горло наглому слуге, чтобы тот, только он начинал раскрывать рот, начинал противно посвистывать, не имея возможности нормально разговаривать.       Ещё один короткий звук и Чацкий резко вскидывает ладонь, наконец ухватывая конец свистка. Чувствуя, что эта ситуация начинает выглядеть уж слишком сумбурно, он желает поскорее уехать отсюда, а поэтому со всей силы дёргает ненавистную вещицу, но она остаётся на месте.       Крепко прикусив зубами объект своего «наслаждения», Петр не оставляет попыток продолжить свистеть, но в таком положении это не удается, поэтому он просто молчит, но свистульку отдавать не собирается. Сейчас он напоминал Чацкому непослушного щенка, который ни за что не хотел отдавать палку, рыча и поскуливая. Но когда ещё ему представится возможность почувствовать себя кем-то повыше обычного слуги? Ведь сейчас он вот так ставит Александра в такое неудобное положение, несмотря на статус и привилегии.       Чацкий снова предпринимает дерзкую попытку, теперь схватив Петра за волосы и потянув немного назад, заставляя того почувствовать боль и прогнуться назад, что, собственно, слуге и приходится сделать. Александр еле заметно улыбается, словно он таким образом вернул себе свою гордость, но в этот же момент странна мысль, которая проскакивает в его голове перебивает все ликование, Чацкий немного озадаченно понимает, что у Петра на удивление мягкие и приятные волосы.  — Отдай.        Опять же, ведя себя точь в точь как невоспитанный щенок, Петр, почти падает, но все ещё держит свои челюсти крепко сомкнутыми, слегка прикрыв глаза от боли из-за натянутых на чужой кулак волос, а вся ситуация продолжала становиться все более и более неловкой. Упрямству двоих оставалось только позавидовать, и побеждал только тот, чья «вредность» была сильнее. И Чацкий победил.       Петр, не выдержав такого наглого домогательства до своей прически, раскрывает рот, давая свистку упасть прямо в раскрытую ладонь Чацкого и в тот же момент он, чувствуя свободу, выпрямляется в свой полный рост. Александр, уже расслабив руку, перестав тянуть чужие волосы, убрал её, прежде чем незаметно пройтись пальцами по всей длине темных волос.        Сжимая свисток в одной руке и держа вторую в кулаке, Чацкий одним движением запрыгивает в карету и так сильно хлопает дверь, что, казалось, она могла тут же и отвалиться, но, на удивление, все же осталась целой. Этот звук был словно посланием для кучера, который тут же подстегнул лошадей кнутом и карета быстро пропала в ночном холоде.        Она быстро неслась по ночной дороге, слегка подскакивая на кочках и одно время Чацкий даже пытался рассмотреть пейзаж за окном, но поняв, что кроме темноты там ничего не увидит, прекратил это дело, уткнувшись в низкий потолок, обитый темной зелёной тканью. Его сильно качало отчего на каждом подскоке кареты, уже успевший стать ненавистным свисток, утыкался в бедро, причиняя неприятное ощущение, поэтому Александр вытащил его из кармана. В полумраке было сложно что-то рассмотреть, но Чацкий все же покрутил его в руках, осознавая форму больше пальцами, нежели глазами. А потом свистнул. Приложил холодную поверхность к губам и свистнул. Назло Фамусовым. И Петру.