Имя, которое не вспомнить

Иван Егоров | Красный воробей Тихий шелест листвы за ветхим окном, и вдалеке слышно, как бушует природа, насылая на землю очередной раскат грома. А она степенно овощи нарезает, да только взгляд от мужчины не отводит внимательный. С ним всегда так — стоит только смотреть, но не трогать. Не подходить слишком близко, не показывать, насколько дорог. Несмотря на холод в фигуре, он обжигает. Доминика её за плечи обнимает, целует в район мочки уха, но она взгляд Егорова на себе ловит, что смотрит исподлобья, и так внимательно. Словно насквозь видит, до каждого звенья в позвоночнике. Т/И в ответ на него смотрит, будто бы разговаривает, но мгновение то мимолетное; как песок сквозь пальцы, и в никуда. Доминика покидает квартиру, ей пора на репетицию в Большой. В квартире глухо. Мирные хрипы матери балерины, бульканье в кастрюле на плите. Т/И по кухне перемещается, откладывает маленький нож в сторону. На губах улыбка легкая, она спиной Егорова практически чувствует, но руки к банке с лавровым листом тянутся; время отсчитывает мгновения до сокрушительного падения, но у Т/И в сознании радость и предвкушение. Иван ведет пальцами по деревянному столу. Т/И ведет взглядом по его руке. В воздухе пахнет сыростью, но горячее пламя огня постепенно наполняет кухню теплом. Батареи холодные, по квартире она ходит в теплом свитере и шерстяных носках. Она улыбается. В последнее время слишком часто. В последние минуты — слишком искренне. Доминика ушла. Он остался. И глаза его голубые; голубые, словно льдины. Он прячет их за веками, но она видит и все понимает. Знает, что больно. Знает, что невыносимо. Она знает какая грязь в его душе. И в этой грязи растет словно лилия любовь к Доминике. И это невыносимо. Для Егорова. Для Т/И. И потому вновь девушка к своему занятию возвращается. Небо все еще хмурится, но внутри квартиры тихое спокойствие. И внутри у нее тоже спокойствие. Дни скоротечны, сейчас помешивая суп деревянной ложкой она оставляет свое прошлое. Солнце в небе сияющее, в маленькой занюханной квартирке ждет ее настоящее. С Иваном всегда проще, с ним она словно заново на свет появляется. Она много лет назад отказалась от Егорова, чтобы вернуться спустя годы. За ее плечами попытки построить жизнь на обломках старого, впереди — жизнь новая. Т/И в мужчине увидела что-то потерянное. На беззлобные тычки и шутки Доминики отвечала со смехом. С ним же вела себя так, словно он давно потерял ключ к ее сердцу. Его рассказы о войнах и геополитике, предательстве и шпионаже, и слова, что в память въелись: «Ты тоже придешь к этому» И девушке его лица коснуться хочется, дотронуться пальчиками до линии скул, мужественного подбородка. И не важно, что отвернется, что взгляд свой спрячет. С ним всегда так; на улыбку ухмылкой, и словно по волнам в шторм. Никогда не знаешь, обернется ли то погибелью, либо же к новому витку доверия приведет. С ним тяжело, а без него невыносимо. Т/И сушеную лаврушку в кастрюлю с обедом кипящим высыпает, плывет по воздуху аромат пряностей. Вопреки ожиданиям, она не пошла по стопам Егоровой. Удел Доминики — стать великой балериной, лебедем, превратившимся в смертоносную шпионку. У Т/И судьба иная. Она еще сама не узнала, какая, но чувствует, что уже на грани; еще немного, и осознание к ней явится. Да только она на Ивана смотрит, имя его мысленно на языке перекатывает, словно мед тягучий, слишком сладкий, но не приторный. И голос его хриплый ее сознания достигает, она улыбается, смотрит на него ласково. «Я всегда буду рядом.» Некогда данное обещание, словно кредо всей жизни; словно заповедь, что на сердце выжжена. Проникая под тонкий слой кожи, под каждую клеточку, до самых костей. Проникая в сердце, встряхивая глупый орган, что может лишь беспечно гонять кровь по венам. Оставить. Не трогать. Отвернуться. Молчать. И только ей было позволено сесть несколько ближе, заглянуть в глаза подозрительные и коснуться грубой кожи рук. Он ставится словно ветер неуловимый. Т/И была уверена, что Иван знает; но порой ей казалось, что совсем не узнает. Девушка замирает с мыслью: «Понимает ли он сейчас, что я его люблю?». — На самом деле умереть ради близкого человека не трудно. Гораздо труднее ради этого человека прожить жизнь, — Иван проговаривает эти слова, зажимая между тонкими губами сигарету, прикуривая. Она стул к себе со скрипом пододвигает, садится напротив Егорова, чашу с нарезанными овощами в сторону, словно вещь ненужную. — Я не могу оставить Доминику. Мы слишком долго не виделись. Она нужна мне. Словно тысячелетия, и еще столько же не разговаривали. Т/И знала, она эти дни отсчитывала. — Она… счастлива, наверное. Я думаю, что это так. На столько, на сколько она вообще может быть счастлива. Ты знаешь… — девушка вперед чуть подается, ладонями по столу ведет. — Возможно, этот сезон будет удачным, и ее партнер сделает ей все-таки предложение. — На губах улыбка, усмешка беззлобная, добрая, мягкая. Голубые глаза мужчины смотрят едва сощуренно. — Ты сам прекрасно понимаешь, что её мать скоро покинет этот бренный мир, она доживает последний год. Ей придется найти место в сердце для кого-нибудь другого. Тихий смех, её ладони достигают цели, и пальцы его на ощупь прохладны, она едва его кожи касается осторожно, еще ближе наклоняется. Шепот с губ игривый, она перед ним практически как раскрытая книга. — Он спит с другой. Моя интуиция подсказывает мне, что он захочет убрать Доминику, чтобы поставить на ее место новую пассию. Мне нужно, чтобы она оказалась выброшенной из Большого и пришла ко мне. Подтолкни его.