Кольцо этих стен

Всё повторяется — раз за разом, почти без изменений. Блядский порочный круг, из которого ни один из них не пытается вырваться — до поры. Андерса всё устраивает, а что думает Фенрис, ему, если честно, плевать. Соглашается, и ладно — не стоит смотреть дарёному волку в зубы. Впрочем, какой из него волк? Фенрис — то одичалая злобная псина, то вздорный брехливый щенок, то пригретая Хоук собачонка, радостно виляющая хвостом в ответ на каждую ласку… то, как сейчас, — похотливая сучка. — Ты будешь и дальше столбом стоять или займёшься делом? — подаёт он голос. Нагота идёт ему, словно дикому зверю: Фенрис, развалившийся на постели, кажется не голым и оттого уязвимым, но словно очищенным от шелухи. Андерс крупнее и легко подминает его, ставит на четвереньки — жилистого, узкобёдрого и по-эльфийски тонкого в кости. Не обольщается, понимает: сцепись они по-настоящему, шансы — не в его пользу. Вот только Фенрис никогда не пытается дать отпор, ведь именно этого он и хочет — чтобы ублюдок-маг имел его по-ублюдски безжалостно, растрахивая почти насухую и выжигая все до одной лишние мысли. Кто Андерс такой, чтобы отказывать? Постель — единственное в этом доме, что ему как целителю не хочется сжечь. Она даже может претендовать на чистоту, если не обращать внимание на свежее винное пятно, расплывшееся на простынях. Затхлость и запустение пропитали некогда фешенебельный особняк насквозь, впились когтями в камень и доски — но Фенриса всё устраивает. Ему нравится жить как животное, нравится верить, что большего он не достоин, и нравится, упиваясь жалостью к себе, обвинять во всех своих бедах ублюдочных магов. Отличная тактика, чтобы прикрыть слабоволие, и Андерс, ублюдочный маг, охотно подыгрывает: подхватывает Фенриса за бёдра и втискивается — сходу, и до упора, и не размениваясь на ласки. Тот шипит, хватает ртом воздух, но не пытается вырваться… тесный, такой до одури тесный, словно и не было ничего — ни с Андерсом, ни с другими... Разве есть в этом справедливость? Фенрис гортанно стонет — и не готов дать ответ. Андерс выходит из него целиком и снова входит — глубже и резче, чем прежде. Фенрис хрипит, и ходят лопатки по напряжённой смуглой спине; нити лириума, вплетённые в кожу, мерцают в такт каждому толчку — почти издевательски... Андерса несёт. Он больше не выходит, только толкается внутри, до синяков стискивая бёдра, но быстро не выдерживает — наваливается и вдавливает, вминает в несвежие простыни, всем телом впитывая жар чужой кожи. Андерсу тесно и вязко — кровь, мешаясь с предсеменем, влажно, болотисто хлюпает, — и, захлёбываясь в багряном тумане, он замирает, чувствуя подступающую развязку. — И это... всё… что ты можешь? Сорванный голос бьёт по ушам, и хочется стиснуть смуглое эльфийское горло, выдавливая из него последний отчаянный хрип, и Андерс тянется, да… и кончает — почти назло. Выходит-выскальзывает, ложится рядом, а когда Фенрис парой рывков додрачивает себе до разрядки, хватает его за белёсые потные пряди, притягивает и целует — с не меньшей злостью. Губы Фенриса пахнут вином — пухлые, как у бабы, капризные и сухие. Руки Андерса пахнут селитрой — едва уловимо... Ближе друг друга у них никого не осталось: ненависть связывает их крепче, чем узы любви и дружбы. Когда-нибудь и она, мнимо-устойчивая, рванёт, дождавшись подходящей искры, а вместе с нею рванёт и весь Киркволл. Когда-нибудь этот круг всё-таки разомкнётся.