НеУбийца

У кошки были на удивление живые глаза. Голодные и надменные, точно такие, как были при жизни. До того. Грузовик мчался на полной скорости. Огромная, многотонная фура с мороженым мясом. Закрыв глаза, я совершенно четко видел здоровые освежеванные туши животных, качающейся внутри рефрижератора на колесах. Когда машина наехала на кошку, туши качнулись чуть сильнее, соприкасаясь холодными боками, но водитель даже не заметил наезда. Что для такой огромной махины маленькое четырехкилограммовое тельце? Песчинка, не больше. Протащив кошку несколько метров по серому дорожному покрытию, грузовик скрылся вдали. Туши мертвых животных мотались внутри, словно маятники. Я постоял на обочине несколько секунд, пытаясь прийти в себя. А потом пошел за кошкой. Это была не моя кошка, просто обычная дворовая кошка, я лишь несколько раз приносил ей молока. Она благодарно терлась о мои ноги и громко мурчала. Плакать мне совсем не хотелось. Быстрая смерть, она даже скорей всего не успела понять, что происходит, не почувствовала боли, была уже мертва, когда ее кишки растирал по дороге грузовик. Я поднял кроваво-пушистое тельце, заглянул в глаза... - И похоронил ее на индейском кладбище, конечно, - Учиха Итачи отложил листок бумаги, высморкался, бросил грязную салфетку в корзину под столом. Солнце, недавно показавшееся из-за горизонта, жестокое утреннее солнце, практически ослепляло Итачи. Часы на стене безжалостно показывали начало десятого. Впереди был целый рабочий день. И начинался он прекрасно… Итачи, щурясь, надел халат, подошел к зеркалу, поправил воротник и бейджик, расчесал волосы. Его ждали пациенты и горы бумаг. Раздумывая, что может подождать дольше, Итачи снова уселся за стол. …Когда я ударил ее в последний раз, у нее из ушей потекла кровь. Я видел это так же ясно, как пирсинг в ее сосках. Она открыла широко глаза, помутневшие зрачки грязно-голубого цвета бегали в глазницах, то и дело показывая ярко розовые белки. Она повернула на бок голову и желтоватые слюни вперемешку с кровью закапали на пол. Все-таки она слишком много курила… Итачи скользнул взглядом по листу вниз. Еще несколько абзацев кровавых описаний и потрясающих анатомических подробностей. Такое описание совершенного преступления могло убедить любого следователя в виновности автора текста в убийстве и любого врача в невменяемости пациента. У Итачи на столе скопилась целая стопка подобных «историй» - личный дневник Узумаки Нагато. Оставалось признать, что метод не сработал. Узумаки Нагато был совершенно определенно болен, но убийства он не совершал, разве что на бумаге. Его жена, которую он убил в своем дневнике уже пятнадцатью разными способами, была жива и определенно здорова. Легкомысленная красивая женщина, веселая и равнодушная к своему мужу. Она заходила в клинику пару раз, выкуривала за несколько минут три сигареты, обхватывая фильтр розовыми блестящими губами, с удовольствием улыбалась красивому врачу своего мужа. Нагато навещать отказывалась, лишь уточняла у Учихи, что в ближайшие дни, недели, месяцы ее мужа не выпишут. И уходила довольная, не скрывая вздохов облегчения. После ее посещений в кабинете Итачи еще долго пахло сигаретным дымом и сладкими духами. Узумаки оставался. Иногда он мерил шагами комнату с расписанными маркером стенами, иногда лежал на полу, ковыряя ногтями старые шрамы от сведенных татуировок на предплечьях, иногда писал свой дневник, и тогда его лицо приобретало совершенно особое выражение. Итачи любил это выражение на лице пациента. Наверняка именно с таким выражением лица каждый бог творил свой собственный мир. Нагато в своем мире культивировал боль. Заглядывать в него было сложно, даже не смотря на выработанный у Итачи за годы иммунитет. - Ваша утренняя «газета», Итачи-сенсей, - медсестра зашла после короткого стука, положила на стол несколько листов, исписанных острым красивым почерком, рядом поставила чашку крепкого кофе. – Вдохновение видимо снизошло, вон, сколько в этот раз написал. - Спасибо. Скажите, он принял витамины? - Конечно, я проследила, Итачи-сенсей. …У высохших бабочек очень хрупкие крылья. Они распадаются в труху при малейшем прикосновении. Кто хоть раз занимался любовью на полу, усыпанном крыльями бабочек, тот знает об этом. Они тихо скрипят между лопатками, оставляют на коже тонкий налет из радужной пыли. И каждый раз, когда хочется кричать, утонув в бездонной пропасти оргазма, останки несчастных бабочек липнут и липнут к телу, вторят крику беззвучно, будто они живы и могут кричать. И тогда луна освещает пол, заставляет отводить глаза, потому что смотреть на все это нет никаких сил, потому что оргазм выплеснул наружу все светлое, что было внутри, и оставил только… Итачи отложил листок в сторону, поднялся. В последнее время у него все реже находились силы дочитать записи Нагато до конца. Вчера он показал их своему коллеге. Тот прочитал все внимательно и многозначительно посмотрел на Учиху: - У твоего пациента литературный талант. Заведи ему блог, пусть общается с поклонниками. - Представляю, что за люди будут читать его опусы. - Тоже в некотором роде социализация. - С каких это пор виртуальное пространство стало способствовать социализации? - В любом случае, не переусердствуй с ним. Итачи знал, на что намекает коллега. Про Учиху Итачи и Узумаки Нагато в клинике ходило множество слухов, то, что они были любовниками, было одним из самых безобидных. Оставив на столе бумаги и недопитую чашку кофе, Итачи уступил свой кабинет уборщице. Обход пациентов длился привычные сорок минут. Впереди ожидало заполнение карт и лекция для интернов после обеда. …Я мечтал сделать это сам, но не успел, в нашем соревновании безусловно выиграла она. Это была пилка для ногтей и маникюрные ножницы. Она подцепила свой глаз толстым концом шершавой пилки и как лопатой «выкопала» его из глазницы, он скользнул вниз и повис на сосудах, покачиваясь, чертя красные полосы по белой щеке. Ножницами отрезала болтающееся глазное яблоко, оно шлепнулось на пол и откатилось к стене. Я попытался трахнуть ее в образовавшуюся на лице дыру, в этакое кровавое месиво, туда, где проглядывал ужаснувшийся от происходящего мозг. Но мой член не пролез внутрь, я предпринял еще несколько попыток, все тщетно. На члене осталась кровь и тонкие черные полосы туши для ресниц – перед ужином она зачем-то накрасила глаза. Она кричала… - Мне кажется, что твой пациент гораздо нормальней большинства здоровых людей, - сказал однажды брат Итачи, которому тот дал прочесть листы, исписанные каллиграфическим почерком Узумаки Нагато. - Ты так думаешь? Этот человек искренне верит, что убил свою жену. - Разве не это, - Учиха Саске встряхнул листами, - у вас называется сублимацией? Он никого не убивал, выплескивая все на бумагу. Это же очень здоровый выход агрессии. Итачи не собирался спорить с братом, впрочем, о том, что он дал прочитать Саске «дневник» Нагато, он не жалел. Иногда свежий взгляд приносил гораздо больше пользы. В клинике говорили, что зав. вторым психиатрическим отделением, доктор медицинских наук и кандидат психологических наук Учиха Итачи совершенно зациклился на своем пациенте, что жизнь всего четвертого этажа клиники практически целиком была подчинена распорядку дня Узумаки Нагато, его привычкам, его вегетарианской диете, его постоянным анализам. Когда он появился в клинике, над его вегетарианством подшучивал весь персонал, когда сам доктор Учиха пригласил для нового пациента на консультацию диетолога, разговоры на какое-то время ошарашено прекратились. Впрочем, вскоре возобновились с новой силой: зав. отделением персонально взял на контроль рацион Узумаки, включая прием дорогостоящих витаминов. А еще некоторое время спустя, случайно выяснилось, что доктор Учиха сам практически всю жизнь соблюдал лактовегетарианскую диету. Это породило очередную волну слухов. Скрытный, холостой и очень красивый доктор был отличным объектом для сплетен. В палате Нагато было душно: он не позволял открывать окно никому, кроме Учихи. Стены палаты пестрели простенькими маркерными рисунками, очень похожими на творчество детей дошкольного возраста по стилю выполнения и тематике, и разными надписями. На двери было крупно написано: «играя в гениальность, гением не станешь, разве что заиграешься», а чуть ниже мелкими буквами: «да и хер бы с ним!» Итачи открыл окно, впуская прохладный вечерний воздух. Жалюзи захлопали на ветру. За окном садилось солнце, крася крыши домов оранжевым и золотым, мучая усталые глаза Итачи. - Как ты? – он отошел от окна. Нагато хмуро глянул на него и отвернулся обратно к стене, где писал зеленым маркером: «Акула, ты пьяна. Плыви домой». Итачи подошел к Нагато и обнял его со спины. Тот, не отрываясь, продолжил обводить уже написанные буквы красным маркером. Итачи вздохнул и взял свободную руку своего пациента, погладил очень худые пальцы, поцеловал по очереди все костяшки, ссадину на запястье и середину раскрытой ладони. - Нагато, - позвал Итачи. - Что у тебя болит? – не отрываясь от надписи, Нагато обвил свободной рукой шею Итачи. - У меня болят глаза. Наверно давление. «У меня болят глаза» написал на стене Нагато. «У меня болят руки: ладони и ногти». «У меня болит спинной мозг». «У меня болят ребра слева». «У меня болит печень». «У меня болят волосы в носу». «У меня болит…» Каждую строчку Нагато писал не стене все ниже и ниже, а последнюю вообще начал выводить на полу, опустившись на колени и почти уткнувшись носом в чисто вымытый, пахнущий хлоркой пол. Итачи опустился на колени следом и вынул маркер из пальцев Нагато: - Не надо, прошу тебя. - Хорошо, - покорно согласился тот. Он взял в руки лицо Итачи, покачал его в ладонях, будто лицо манекена, пальцами закрыл ему глаза и поцеловал веки. Нагато откинулся на спину, потянул Итачи за собой. В нос снова пахнуло хлоркой, Учиха поморщился. Не открывая глаза, он навалился на Нагато всем весом, прижал его к полу, а в голове все крутилось: у меня болят глаза-руки-мозг-ребра-печень-волосы-глаза-руки… Они целовали и ласкали друг друга на голом, воняющем чистотой полу, и это было почти не больно, почти не безумно, и почти не важно. В самом деле, кому было важно, что два человека любят друг друга. - Что у тебя болит? – снова спросил Нагато, собрав себя в единое целое после оргазма. - У меня ничего не болит. И это было правдой: солнце скрылось за горизонтом, оно больше не резало глаза.