Невероятный случай, произошедший с графом Поповым осенью в Сарафаново

Граф Попов никогда не считал себя особенно сентиментальным, но с наступлением первых холодов, когда деревья наряжались в кружевные яркие платья, он начинал тосковать. Ровно так же было долгих две сотни лет назад. Ещё совсем молодой, он приехал из столицы, чтобы навестить папеньку и маменьку, но не застал их и, разморённый долгой дорогой, заснул прямо в гостевой. А когда проснулся от боли в шее, сделать уже ничего не мог. Много позже Арсений узнал, что даже будь он в сознании и куда сильнее физически, это ничего бы не изменило — противиться вампиру невозможно, если ты всего лишь человек. В такие дни, промозглые, холодные, когда на деревьях уже не осталось листьев, а дыхание зимы ощущалось всё явственнее, графа охватывала гнетущая тоска. И сейчас Арс, как его теперь нередко называли, собрал вещи, сложил их в чёрный, стилизованный под гроб чемодан — подарок милого друга Паши, чтобы ему дольше жилось, чёртовому умертвию — и, погрузив нехитрый скарб в багажник, двинулся в сторону Сарафаново. Захотелось и места родные повидать, и с Марфой поздороваться. Давненько он её не навещал, поди соскучилась милая. Дорога выдалась лёгкой, несмотря на начавшийся мелкий дождь, ставший куда увереннее за границей города. Дворники ловко сновали по лобовому, из динамиков бодро лилось что-то о том, что у девушки нет boobs, а дорога, удивительно ровная для этой части необъятной родины, услужливо ложилась под колёса. Жизнь начинала налаживаться. * С мерзким хрустом, почему-то напомнившим не то сгнивший гроб, не то хруст старых костей, рассохшаяся ставня, крикнув напоследок несмазанными петлями, демонстративно выпала из окна второго этажа. Снизу хлопнуло. Что-то подсказывало Арсению, что даже драматичное облачко пыли взвилось, совершенно противоестественно, учитывая насколько влажным был воздух. Родное имение впадало в запустение. Если бы тут была Марфа, она бы, конечно, выразилась пошире и поточнее, но русалки, к счастью, не покидают окрестностей своих водоёмов. Могут, конечно, на ветку влезть и хвост не ободрать, но далеко не отходят. Вроде как, это грозит разрывом мистической связи с местом и последующей мучительной смертью. По скромному мнению графа Попова, тем, кто добровольно утопился, едва ли стоило бояться смерти во второй раз. Тем более, что вторая выглядела куда надёжнее первой — никто не видел русалку, покинувшую свою реку, озеро или море. Морским ундинам, конечно, жилось привольнее, чем северным родным красавицам, но там уж кто на что горазд, как говорится. Арсений посмотрел в пустое, буквально, окно и вздохнул: ремонтировать было решительно нечего. Казалось бы, всего пятьдесят лет прошло, а как дом состарился. Он прошёлся по этажу, отмечая мелодичное пение половиц, и уже собирался мягко опуститься на первый этаж, когда почувствовал удушливый запах мокрой псины. Если и существовало что-то кроме солнечного света, серебра, осины и чеснока, что доставляло вампирам проблемы и было бы примерно также невыносимо, то любой хладнокровный мог с уверенностью назвать только одну напасть — оборотни. Древние, как то самое зло, которое вечно пробуждается, природные враги вампиров, мохнатые отличались тотальным отсутствием манер и, на скромный вкус графа, мозгов. Но это, разумеется, вкусовщина и вообще субъективно. Тянуть псину за хвост не было никакого смысла, а на лес уже опустились бархатные сумерки, и вампир вполне мог покинуть своё укрытие. Поправив галстук-бабочку чернично-винного цвета, он спрыгнул на первый этаж. В воздух тут же поднялась деревянная и каменная пыль, неприятно защекотав нос. Часть этого безобразия осела на лаковой поверхности туфель. Вампир на секунду прикрыл глаза: всегда быть неотразимым не удавалось, и это иррационально нервировало. Вальяжно, как бесспорный хозяин положения, он прошёл под осыпающимся, когда-то парадным, входом. Сейчас же он больше напоминал зев ада: двери держались на петлях из последних сил, краска на дереве вздулась волдырями и местами, лопнув, оголила деревянную серость плоти. Даже лепнина над проёмом и та пооблупилась, глазурь скололи не то вандалы, не то ретивые ветер и дождь, а у одного из двух херумивов отвалились рука и голова. Что-то похожее на последнюю как раз лежало у его ноги. Арсений незаметно пихнул кусок камня, оказалось, не она. Из леса донёсся вой. Пронизывающий до костей, долгий, на одной ноте нечеловеческий крик, от которого замирало и без того небьющееся сердце. Оборотни редко доживали даже до трёхсот, чаще всего глупо погибая в стремительно меняющемся мире, в то время как представители вампирских кланов могли жить вечно — самой серьёзной угрозой оставались охотники и собственная глупость. Поэтому, если оборотень моложе двухсот, то у Попова были все шансы выйти победителем из схватки. Он повёл носом, пытаясь понять, в какой именно стороне находится противник. По всему выходило, что намок пёс в озере, в двух километрах отсюда, как раз там, где когда-то утопилась кухарка Марфа. Арсений одёрнул рукава чёрной рубашки, поправил ворот и, бросив взгляд на осыпающийся фасад, за несколько секунд преодолел расстояние и оказался у тёмной глади озера. Пригладил волосы, растрепавшиеся от ветра, и, изобразив на лице улыбку, мягко, чарующе позвал: — Марфа, милая, откликнись. Это я, Сенечка. — От собственного имени передёрнуло. Когда он был молод, то перечить что родителям, что прислуге не имело смысла, все смотрели снисходительно и чуть устало: мол, чего только барин не придумает, где это видано, что он никакой не Сеня, а Арсений? Так и пристало. А кухарка вошла в воду в ноябре, перед его двенадцатым днём рождения, и новых порядков не застала, так что привычно называла вампира Сенечкой. Хоть он и был уже взрослым мужчиной. Сентиментально граф прощал такое обращение единственной женщине на свете. Марфа ему очень помогла сразу после обращения. Она-то и рассказала, что вомпером, куснувшим барина, был Стёпка — деревенский кузнец. А он укушенным прибыл из Петербургу. Дак после этого сначала скончалась Стёпкина жена Глашка, потом их старшая дочь Марфа, тёзка кухарки, затем прочие младшие дети. Пришёл ли тогда Степан убить барского сына или зачем ещё, Арсений не уточнял. А когда собрался встретиться с кровопийцей, селяне того на костре сожгли. Лихие были времена. На толстой ветке дуба что-то шевельнулось. В неясном сумраке вечера показались длинные тощие ноги. Бледные русалочьи конечности были мокрыми и наверняка ледяными. Попов улыбнулся, подошёл ближе и едва не отпрянул, когда увидел, что выше ног вовсе не русалка. Не было ни длинных русых кос, ни тины, ни огромных светлых глаз. Вместо милого девичьего лица на него обалдело пялился какой-то парень. — Рот закрой, ворона гнездо совьёт, — от неожиданности выдал Арс первое, что пришло в голову. Няня часто так говорила. Странный древесный прикрыл отверстие и широко улыбнулся. — Сенечка, значит? А меня зовут Антон. Будем знакомы. Арсения перетряхнуло во второй раз. Мысль о том, чтобы откусить кому-нибудь лицо стала выглядеть чрезвычайно притягательной. Однако правила приличия велели улыбнуться и кивнуть, что он и сделал. Чай не зверь лесной, у него, вообще-то, дворянское воспитание. В юности удостоился чести быть представленным Его императорскому Величеству великому князю Николаю Александровичу, широко известному в массах как последний русский царь Николай Второй, и даже танцевал кадриль с Марией Александровной, дочерью оного. Парень, кажется совершенно не стесняясь наготы, ловко, даже как-то по-звериному, соскочил с ветки. Налетевший ветер принёс с собой слабый запах мокрого меха и ещё что-то очень знакомое, почти родное. Из леса тянуло жухлой листвой и грибами. Арсений напрягся, но виду постарался не подавать: вступать в схватку с оборотнем, а это был именно он, тот, кого Попов искал и с кем не хотел встречаться, без видимой причины не было смысла. Слухи о вражде кланов сильно преувеличивали в фильмах и массовой культуре. Он рассчитывал узнать у русалки о заблудившейся собаке и уйти обратно в поместье, но не тут-то было. Пёс, кажется что-то почуяв, прищурил и без того лукавые глаза и стал обходить его по кругу. Если захочет напасть, скорости всё равно не хватит, так что вампир стоял не двигаясь, только прислушивался к тихому шороху лесной подстилки под длинными стопами. Антон вынырнул перед лицом и, широко улыбнувшись, протянул руку для пожатия. Пальцы блестели от влаги, на коже тёмными мушками виднелась крошка коры. — Давайте хоть нормально познакомимся, а то как-то не по-человечески вышло. Фраза звучала максимально неуместно, и Попов даже фыркнул от смеха, но ладонь пожал. Она оказалась удручающе горячей, немым укором давно погасшей в нём жизни. — Вы такой холодный, не простудитесь? — пёс обхватил узкую ладонь своими, посмотрел сверху вниз. Вымахал же! Арсений позволил себе широко улыбнуться. Чем дальше, тем комичнее казалась ситуация, а простота, в которую играл Антон, хоть и была притягательной, в неё хотелось завернуться, как в одеяло, и не выныривать, всё же вопросов не решала. — Я-то хоть одет, — Попов, намекая, выгнул бровь. Пёс даже не пошевелился. Судя по всему, намёков он не понимал. Во влажном воздухе догорел ранний осенний закат, сделав мир скучно-серым. Арсений выпутался из тонких пальцев и отошёл на почтительное расстояние: он не брататься сюда пришёл, а выяснить, что замышляет оборотень и как он вообще оказался в их краях. Потянуло кровью и свежей землёй, как будто кто-то разрыл могилу и вонзил осиновый кол в сердце — Попов знал не понаслышке. После Стёпки за кем только ни охотились крестьяне и чего только они ни делали. Голова неприятно закружилась, запах стал удушливым, как если бы кровь была мёртвой, и, покачнувшись, Арсений едва не упал — его подхватил горячий оборотень, прижал к себе теснее. Мир погрузился в ночь, перед глазами потемнело. * В себя Арсений пришёл на земле. В бок упиралась какая-то сухая ветка, очень неприятно, прямо между рёбер, давя на кожу. Возможно, там даже была ссадина, но она уже затянулась. Он потёр руками лицо, с неудовольствием отметил колкую щетину и едва не закричал — у него уже две сотни лет не росла щетина — это было просто невозможно. Граф широко раскрыл глаза и уставился на собственное бездыханное — какая ирония — тело. Как ни странно, но всё его существо охватил настоящий ужас — проживя две сотни лет, вампир совсем не рассчитывал перестать существовать. Почему-то вспомнился Карл, лютеранский священник. У них был довольно пылкий роман на стыке столетий, а после того, как любовник узнал о его сущности, всерьёз облил вампира святой водой (это учитывая, что сам он не верил и был тем ещё богохульником), очевидно полагая, что сработает. К счастью, осиновых предметов в церкви не было, а то могло бы и получиться. Арс решил, что умер во второй раз и теперь его дух, разделённый с телом, готовится вознестись. Почему у духа щетина, он как-то не задумывался, не до того было. И тут тело, столь горестно оплакиваемое, застонав, взялось за голову. На знакомом до мельчайших чёрточек лице появилось выражение страдания и раздался разрывающий душу стон. Попов напрягся. То есть его тело позволяло себе неслыханную дерзость существовать само по себе, отделившись от того, что составляло его личность?! Возмущению не было предела. И тут глаза вампира открылись и он ошалело уставился на свою вышедшую душу. Лицо забавно вытянулось, — Арсений даже не был уверен, что он умеет так делать — а после его тело, как в дурацких фильмах, принялось себя ощупывать. Причём первым, что оно сделало, было ощупывание носа, а второе — тело запустило руку в штаны и пошарилось там. И тут на Попова снизошло озарение. Это был не первый инсайт в его жизни, но один из самых неожиданных точно. Он вдруг разглядел длинные тощие ноги, тянущиеся откуда-то из-под него, понял, что прекрасно ощущает траву под седалищем, а воздух напоен ароматом трав, гнилых листьев, озёрной воды и ещё миллионами запахов и их оттенков. Таким букетом, какой нос вампира никогда не уловит. От неожиданности он этим самым воздушным веником и подавился. Тот факт, что до пса дошло в разы быстрее, неприятно прищемил самолюбие. Изобразив на чужом лице как можно более нейтральное выражение, Арсений откашлялся и, ворочая непривычным совершенно языком, выдал: — Сударь, не будете ли вы столь любезны, чтобы указать мне, в какой стороне искать мои вещи? Обозванный сударем широко улыбнулся. Явно знал что-то пёс паршивый. — Отчего же не подсказать? — Он рукой махнул куда-то на запад с видом Ивана-царевича, пустившего стрелу прямо в болото и уже подспудно догадавшегося, что попала она ни разу не в купеческий ставень. — Я где-то в тридцати, может, сорока километрах отсюда обернулся, наверняка где-то там и валяется. Давай я тебе украду что-нибудь или куплю? Хочешь? Слышать собственный голос вот так, со стороны, было странным. Он звучал мягко, чарующе, но Антон слишком торопился и эффект смазывался. Неужели так вампиры действуют на оборотней? Почему он никогда не пытался следить за реакцией волков? Почему не думал, что не такие уж они и разные на самом деле и не за что враждовать? — Мне не холодно, — удивлённо отметил Арсений. — А тебе не стыдно? — Чего мне стыдиться? — отозвался оборотень и поднялся, наконец, с земли. Арс осмотрел своё новое пристанище, которое с каждой секундой становилось всё роднее, и задумался. По всему выходило, что стыдиться нечего. Как бы там ни было, нужно было решить вопрос с обратным обменом и желательно поскорее. Раньше в этих краях жила сильная ведьма. Наверняка у неё есть внучка или правнучка, унаследовавшая силу, нужно только её найти. * К тому, что у ведьмы может родиться правнук, жизнь вампира как-то совсем не готовила. Однако, едва увидев его, он сразу признал Аглаю: те же тёмные волосы, чёрные глаза, тот же орлиный нос. Ошибиться было невозможно, кровное родство и налицо, и на рост — ровно до груди Арсению. Футболка с принтом плюшевого медведя в БДСМ-сете немного смазала впечатление. Мужчина, ведун, ведьмак — или как его было бы верным назвать — смотрел на них хмуро, из-под бровей. Молчание становилось неловким, и Антон, судя по всему тоже не готовый к подобному, стал теребить стрелки на брюках. Ему захотелось шлёпнуть по рукам, как неразумному ребёнку: и так помял и испачкал одежду, а теперь уничтожал остатки того фасада приличного вида, которые ещё остались. От позорной затрещины пса спас правнук ведьмы. Тихо рассмеявшись, он отошёл от двери, приглашая войти. А потом, явно вспомнив, хрипло произнёс: — Заходите, оба. Внутри пахло травами, кипятком и почему-то дошираком. С непривычки запах агрессивно впился в нос, хотя на пороге не ощущался вообще. Ведун кинул в Арсения какой-то тряпкой, при более детальном осмотре оказавшейся спортивными штанами. Коротковаты, но это всё равно лучше, чем дефилировать чужим филеем. Стыда или смущения Арсений не испытывал совершенно — не его же всё. — Добро пожаловать в мой дом, — шурша пакетами на самой настоящей печке, отозвался коротышка, — меня зовут Сергей, я потомственный ведун, и вам очень повезло, приехал буквально вчера. Рассказывайте, как это получилось? — Меня зовут Антон, — с щенячьей радостью в голосе отозвался оборотень. Слышать такое своим голосом и видеть себя же, светящегося счастьем от одной мысли о том, что им мистически повезло, было невыносимо, хоть и забавно. Щен коверкал его аристократичные черты, ломал вышколенный годами темп речи и продолжал издеваться над одеждой — теперь под атаку попала бабочка. Ну и шут с ней, потом выбросит. — А меня Арсений, — со спокойным достоинством произнёс вампир. — Полагаю, ты догадался… — Да тут хуй ошибёшься, — хохотнул ведун и, вынув самый обычный пакетик чая из коробки, кинул в кружку. — Чай будете? Оба кивнули недоумевая. — Скажи, ведун, — не дожидаясь приглашения сесть, а то ведь можно и не дождаться, Арсений приземлился на табурет и неприятно ударился копчиком — пёс был выше на полголовы и пока движения в его теле давались сложно, — ты нам поможешь? Рядом опустился Антон. Он затих, то ли признав лидерские качества Арса, то ли просто задумался, хрен его разберёшь. — Я? Разве что совет дам и смазку, парни, а так извините, это не моё, я по девочкам. Арсений недоумевающе нахмурился, а Антон рядом, широко раскрыв рот, как будто услышал лучшую шутку в своей жизни, тихо заржал и повалился Попову на плечо. Картина стала проясняться. — Ты намекаешь, что нам… — Что вам поебаться надо, да, я это прямо говорю, какие уж тут намёки. У меня не та профессия, чтобы намекать. Что-то недоговорю, и таких дров наломают. Граф уставился перед собой. В широкой чашке, больше напоминающей бульонницу, мерно покачивался чайный пакетик, распространяя в прозрачной воде коричневатый настой чайных листьев. Антон наконец оторвался от плеча, но лучше не стало. Сама мысль о сексе с оборотнем была отвратительна. Они видовые и классовые враги, Антон больше животное, чем личность, и вообще. Сбоку прихлюпнул объект размышлений. * Поддаться на бессмысленный развод, который устроил Серёга, было бы слишком наивно, поэтому, собрав вещи и кое-как упаковав тело Антона в то, что было в чемодане у Арса, они вместе поехали обратно в Петербург. Ведун, оказалось, жил в пригороде, очень удачно расположенном по пути. Он решил, что электричку ещё ждать придётся, а здесь подвернулся вариант отправиться в ощутимо нескучное путешествие с комфортом. Отказался бы только полный идиот, а Сергей таким не был. Вёл вампир сам, не доверяя оборотню машину. Вполне было достаточно того, что он уже водил его бессмертное тело, собирал им косяки, углы и порывался курить. Причём аргументация была одна и та же: «ты же мёртвый, чё те будет». Арсений не поддавался. Апогеем стало то, что на трассе, открыв окно и презрев доводы рассудка, Антон высунулся на улицу и даже свесил язык набок. Тормозить, чтобы лично вытрясти душу из своего тела, запрещали правила движения, и Попов, скрежеща зубами, надавил на газ. Жить они стали в квартире Арсения, потому что оказалось, что Шастун — ну и фамилия — иногородний, он вообще-то из славного города Воронежа и здесь оказался случайно. Ровно как и на том дереве прямо в Самайн. Произошедшее с ними объяснялось легко и просто: завеса между мирами живых и мёртвых истончилась, и души поменялись местами, живой стал мёртвым и наоборот. Перспектива провести ближайший год в долговязом и неудобном, чего греха таить, теле пугала. Пока Арсений смотрел на дорогу, Шастун смотрел на себя. Он разглядывал лицо вампира в зеркале заднего вида, заглядывал в ворот рубашки, силясь увидеть там не пойми что, и даже трогал лодыжки, чёрт знает зачем. В общем, отрывался как мог. Ведун с заднего сидения посмеивался над ними, но ничего не говорил. Попов же был уверен, что существует какая-то спиритическая техника, которая позволит им обменяться обратно. * — А где гроб? Попов замер. Точно, стереотипы, как он мог о них забыть. Он медленно обернулся, чтобы посмотреть наглецу в глаза. На своём лице он не нашёл ни малейшего признака смущения. Антон пялил глаза, кусал зачем-то губу и всё время вытирал ладони, которые вообще-то не потели, о штаны. Но спорить с ним было, конечно, глупо, всё равно же найдёт. И не то чтобы Арсений прямо каждый день ночевал в гробу. С тех пор как изобрели плотные жалюзи, которые защищали от света на все сто, в отличие от тяжёлых штор, сон в гробу потерял свою практическую ценность, оставшись скорее как прихоть. — Во второй спальне, — поджав губы, произнёс Арсений, глядя в спину самому себе. Пёс унёсся совершенно счастливый. Из комнаты донёсся странный, похожий на визг, звук. — Не описайся! *** Шастун отказывался спать в кровати, закрываясь в гробу с первым вестником рассвета. Наверняка он ощущал себя странно. У самого Попова прямо перед рассветом появлялась неясная тревога, и он уходил к себе, чтобы отдохнуть. Как это переживал оборотень, оставалось загадкой. В один из вечеров, когда их ритмы ещё совпадали, потому что Попов теперь не хотел ложиться с наступлением утра, а Антон не желал вылезать из гроба, Арс заметил, что пёс как-то странно, если не сказать любовно, гладит обои. Подобное поведение не было в новинку — оказавшись в чужих телах, они притирались и привыкали. Арсению, например, первое время было нестерпимо жарко, потому что он привык одеваться в несколько слоёв: рубашка, жилет, пиджак, сверху можно ещё пальто. А в теле оборотня в этом всём не было нужды, он мог позволить себе выйти на улицу в футболке, лечь в снег и проспать так пару суток, даже не замечая холода. Какие ощущения могли быть у Антона, оставалось догадываться. Попов вернулся к книге. Новый роман увлёк его, и, зачитавшись, Арсений не сразу понял, что в квартире что-то изменилось. Он посмотрел на то место, где только что был Антон — пусто. Осмотрел комнату — никого. Из раскрытого окна по ушам ударил звук сирены машины скорой помощи. Неожиданно остро он ощутил запах снега, а обернувшись, едва не умер — прямо в открытом проёме стоял Антон. Не держась даже за стенки, он поднял ногу и уверенно шагнул вперёд. С двадцать пятого этажа. Когда оборотень, нашлявшись по наружной стене дома, смущая пролетающих мимо чаек своим великолепием, соизволил вернуться в квартиру, раскрасневшийся и довольный, как клубничный пирог, Арсений не выдержал. — Я тебе сейчас горло перегрызу! Совсем потерял голову? Да я и её тебе отгрызу, всё равно не пользуешься! — распалялся вампир, держа оборотня за ворот рубашки. — А если бы я не умел ходить по стенам? А если бы ты сорвался? Я тебе это тело не одалживал, так вышло. Будь любезен, береги его для меня, как я берегу твоё! — Какой страшный, — улыбнулся Антон. Он умудрялся это делать совершенно по-мальчишечьи, как сам Арсений давно уже не мог. И видеть себя, улыбающегося так же, словно не было двухсот лет, словно он просто гимназист или студент, было странно и даже больно немного. У Арсения подкосились ноги. Он медленно осел на пол, не выпуская из рук ткани, так что оборотню пришлось сложиться вдвое. — Убью, — как-то совсем безнадёжно протянул вампир. — Выпотрошу… *** Во всём были плюсы, но были и минусы. Непривычно длинные ноги цеплялись за всё. Арсений постоянно бился коленями, пальцами, бёдрами. Он задевал головой то, что никогда и не думал задеть, а ещё оказалось, что душ нужно было вешать ещё выше — сейчас он лил воду чётко в лоб. Не самое приятное ощущение. Зато определённо приятным было вернуть себе чувство вкуса в полной мере. Из-за того что вампиры мёртвые, вкус ощущался как-то фантомно, как будто на низкой чёткости, сейчас же всё вокруг заиграло новыми красками: вкусы, запахи, рассветы, на которые можно было смотреть не боясь. И Антон, который корчил рожи, рассказывал странные анекдоты и выглядел точно так, как привык себя видеть Арсений. Это сбивало с толку и немного нервировало, но в целом, было не так уж плохо. *** Техник обмена телами, как оказалось, существовало масса. Они пробовали медитации при свечах, сеансы спиритизма в присутствии медиума, ночные прогулки по кладбищу и даже жертвоприношение, — серьёзно, пришлось умертвить ягнёнка — ничего не помогало. Перемазанные то воском, то сажей, то кровью они возвращались домой, но всё также заключённые в чужие тела. Арсений понемногу стал проникаться какими-то тёплыми чувствами к телу Антона. Он делал ему маски, бережно брил лицо опасной бритвой, предварительно распарив, чтобы не оставить царапин и свести к минимуму раздражение. Он накупил удобной и яркой одежды для Антона и теперь с упоением сам ходил в разноцветных кроссовках сорок седьмого размера, в цветастых штанах и длинных, как платья, футболках. Впервые за две с лишним сотни лет вампир ощущал себя счастливым. Живым. *** Шастун с каменной физиономией — научился же зараза — изучал меню. Облачённый в строгий костюм, который невероятно ему шёл, Антон смотрел чуть скучающе из-под чёрных длинных ресниц. Арс, который был одет скорее неподобающе, чем уместно, с каким-то странным удовольствием рассматривал других посетителей. Дорогие костюмы, роскошные платья, бриллианты. Его оранжевая, цвета дорожного конуса, толстовка смотрелась в зале ресторана как оскорбление. Попову нравилось. И тут Антон потянулся и каким-то нервным движением почесал шею. Подошёл официант. Он приподнял уголки губ и брови, изображая одухотворённое, полное готовности внимать удивление с лёгкой толикой подобострастия. Такое выражение лица можно было бы включить в меню и брать за него отдельную плату. К счастью, до этого ещё никто не догадался. Попов сделал свой заказ, без запинки произнёс названия блюд на французском и взял им вина. Наблюдать за тем, как что-то неуловимо меняется в лице официанта, было приятно. И тут Шаст снова тем же нервным жестом почесал шею чуть повыше воротника. Это был французский ресторан, и меню на французском. Так вот над чем корпел оборотень с таким сложным лицом. — Моему другу то же самое, что и мне, спасибо, — улыбнулся вампир и незаметно пнул под столом Антона. Когда официант отошёл, он пнул его ещё раз. — Ты чего чешешься? Блох где-то подхватил? Антон, до этого успешно исполнявший роль мраморной статуи, капризом бога ожившей и пришедшей в мир сиять, широченно улыбнулся. Арсений даже испугался — как бы не треснул родимый лик. — С чего ты взял? — И, словно издеваясь, он снова потянулся к шее. Вампир едва не взвыл. Оказалось, что Шаст не умеет есть устриц. *** Превращение это болезненно. Если бы Арсений раньше знал об этом, он, пожалуй, даже не подошёл бы к оборотню на пушечный выстрел. И всего этого не произошло бы. Шастун, конечно, говорил, что «тебя как будто наизнанку будет выворачивать, там кости будут болеть, мышцы. Будет болеть всё буквально, даже мозг и глаза», — но в его исполнении будничным тоном это казалось фигурами речи, страшилками, призванными напугать вампира, чёрт знает зачем. Сейчас же, когда всё закончилось и остался только призрак боли, от которого, однако, всё тело било крупной дрожью, Арсений попытался подняться, но лапы не держали. Запахи били в нос ещё сильнее, чем обычно, мир стал чёрно-белым, как старое кино, даром что качество картинки было в разы лучше. Подошёл Антон. Молча обнял, даря какое-то странное облегчение. Попов прикрыл глаза — быть оборотнем незавидная участь. Он нёсся по лесу, под сильными лапами упруго пружинил снег. Это было уже не первое полнолуние, к боли он успел привыкнуть, она теперь не шокировала, да и превращения как будто стали проходить быстрее. Антон настаивал на том, что всё приходит с опытом, еще немного и вампир не пожелает отдавать ему мохнатое тело. Арсений же считал, что ничего не заменит ему его собственного. Даже сильное, горячее и волосатое тело оборотня. *** Наблюдать за своим телом, которое принадлежало сейчас другому, куда более тактильному, чем он сам, для Попова было странно. Антон без стеснения жал руки знакомым, обнимался с Пашей и Серёжей, болтал с ними, чувствуя себя, казалось, полностью счастливым. Его как будто не напрягал постоянный холод в чреслах, чувствительность к свету и запах чеснока. Вместо того чтобы с томным видом тянуть кровь из бокала, как это обычно делал граф Попов на домашних посиделках с прочей нечистью, Антон играл в карты, громко комментируя происходящее, хлебал смесь крови и вина из бокала и, облизываясь как кот, принимался спорить с Мариной о том, кто из них холоднее — полуночница всякий раз проигрывала. Сегодня она пошла дальше и втихую держала в ладони кусочек льда, каплями тающий на ковёр. У Арса от этого дёргался глаз, но он старался не подавать виду. — Чё такой кислый? Вот по чему он не будет скучать, так это по друзьям Антона в своём доме. Когда вернут всё на круги своя, конечно, и тело Арсения снова станет единым целым с Арсением. На подлокотник дивана приткнулась тощая задница Эда. Строго говоря, задницы там не было вообще, только тазовые кости и кожа. Предположительно щедро приправленная чернилами. И по странной симпатии татуированного оборотня тоже не будет скучать. Кто нравился Эду, Антон или Арс, оставалось загадкой. Про обмен они рассказали, опасаясь за репутацию. Выслушав тонны шуток и советов, большей частью бесполезных, стали жить как есть. — Да вот, что-то невесело, — отозвался Арсений и на всякий случай отвернулся, давая понять, что не заинтересован в беседе. Эд, судя по всему, был далёк от намёков. Это у них общее с Антоном, видимо. Вместо того чтобы оставить вампира в покое, он стёк с подлокотника на диван, вклинившись между мебелью и попой Попова. Формально Шастуна. Ой, короче. Пришлось подвинуться. — И чё? — приподняв брови, поинтересовался оборотень. Переть против такого аргумента не стал бы даже Скала Джонсон, так что Арсений занял глухую оборону. Общаться с этим не хотелось. От Эда пахло овчиной, которой была подбита его не то дублёнка, не то ещё что, и алкоголем. Сквозь прозрачные стёкла очков его глаза, казалось, блестели сильнее обычного. Обладающий теми же данными, что и Антон, член его стаи, Эд почему-то не нравился Арсению. Возможно, из-за той самой симпатии, не понятно на кого направленной. Наверное, если бы пёс приударял за графом, то он был бы не против, а так раздражало. — Ну чё ты? А? — на всякий случай уточнил Выграновский, но, не получив никакого отклика, свалил куда-то в сторону кухни. Арсения это мало волновало. Отстал и ладно. Антон на виду, а квартиру они не разнесут — проверено. Вечеринка была в самом разгаре, а Арсению почему-то было прямо не по себе. Он смотрел на свои собственные ноги, перекинутые через ведьмака Серёжу, на изящные кисти, небрежно держащие потёртые таро, на бледную шею со следами Марининой помады — и как только дотянулась, она же ростом с гнома — и наконец на взъерошенные волосы. В них свои пять пальцев успел запустить Воля. Хорошо, что вынул он оттуда тоже все пять, а то случались инциденты. Вокруг галдели нечисть, нежить и прочие, и гул, казалось, нарастал. Как в фильме перед каким-то важным моментом нагнетается музыка, так же нагнетался и этот звук. Становясь как будто громче, он назойливо ввинчивался в уши, лез куда-то под кожу, вибрировал в горле, грозя заполнить собой полностью. Арс резко встал и, в пару гигантских шагов преодолев комнату, вышел на балкон. Звуки тут же как отрезало. Прохладный воздух ударил в лицо, напитанный запахами двора, он услужливо сообщил о том, что сосед со второго заварил Доширак, на седьмом пьют водку, а у суки из соседней парадной вчера началась течка. Арсений прикрыл глаза и улыбнулся сам себе невесело. Он успел привыкнуть к своей новой жизни. Она ему ужасно не нравилась, была неудобной и не по размеру, но это была его новая жизнь. И с этим, кажется, придётся смириться. Они ведь уже всё перепробовали, даже сексом занимались, и всё впустую. На секунду в уши снова ворвался гул толпы и тут же стих, как будто устыдившись или напугавшись темноты. Сбоку появилось озадаченное лицо Антона. Попов уже привык воспринимать своё лицо как чужое, принадлежащее уже другому человеку. Не совсем человеку. Ай, не важно. Он повернулся, заглянул в свои собственные глаза. Шастун сделал очень обеспокоенное лицо, но, видимо убедившись в чём-то, снова полез за сигаретой. Как кто-то с настолько острым нюхом, как у оборотня, вообще мог курить, для Арсения было загадкой. Он привычно потянулся, чтобы отобрать сигарету, но Шаст ушёл от его руки. Поднырнул под локоть и оказался прямо перед носом. Взглянул, казалось, прямо в душу. Выражение неточное, конечно, никакой души у вампира не было, но смотрел пёс куда-то глубоко, туда, за тонкую оболочку зрачка, куда-то глубже, в самую суть вампира. И сейчас, когда они были вот так близко, Арсению вдруг показалось, что момент по-настоящему волшебный. Они пробовали всё на свете, перечитали тонну книг, провели с полсотни обрядов, спали вместе, порознь и даже побывали у монаха в Тибете, но так и не вернули всё на круги своя. Так может, всё и должно было так случиться? Возможно, всю свою жизнь, все долгие две сотни лет он шёл к тому, чтобы стать чем-то большим, чем просто кровосос? Может, им начертано самой судьбой объединить стаи и кланы, прекратить вражду, показать, что не такие уж они и разные? Опьянённый этой эпичной мыслью, он уже почти слышал звуки волынки и тромбонов, наклонился, думая, что если скажет вслух, не шёпотом, то точно разрушит магию момента, и почему-то вместо того, чтобы шепнуть на ухо, он взял Антона за подбородок и мягко поцеловал свои собственные губы. Холодные, солоноватые от крови, они, однако, показались ему самыми невероятными на свете. Голова закружилась, а перед глазами потемнело, он мягко осел на пол. Когда пришёл в себя, в спину упирались чужие пятки. Голова нещадно болела, а отзвуки далёких инструментов чудились теперь прямо внутри черепа. Ощущения были более чем неприятными. Арсений поморщился и открыл глаза. Над ним была крыша балкона, такая же точно, как вчера, запахи доширака, течной суки и ещё чего-то, он уже сам не помнил, показались не такими острыми, как минуту назад, зато ссора Никиты, который ничего не понимает и милой, звучала практически над ухом. Растерянный, Попов приподнялся и едва не закричал — рядом с ним сидел Антон. Наконец-то в своём теле. — Сенечка, ты чего так падаешь? Я аж испугался. — Шаст широко улыбнулся. Солнечно, как умел он один. На миг показалось, что пахнуло водой, палыми листьями и грибами, как в их первую встречу на озере. Арсений потянулся, погладил колючую щёку и, улыбнувшись, едва слышно произнёс: — Кажется, я люблю тебя. Шастун приоткрыл рот, глядя ошалело. — А я тебя сразу полюбил. Как увидел, — отозвался он. За окном догорал закат, завеса между мирами была плотной, непроницаемой. А два идиота, сидя на бетонном полу, самозабвенно целовались, не замечая холода. *** В долгой вампирской не-жизни иногда возникали моменты, когда хотелось подумать о вечном, повспоминать что-нибудь. Накатывала меланхолия и общее настроение становилось каким-то романтично-мечтательным. Сейчас момент был совершенно точно не такой. Запнувшись о валявшийся прямо посреди гостиной сапог от мотоциклетной экипировки, сонный вампир едва не навернулся, матеря обладателя вещи сразу на русском и на французском — после пробуждения граф Попов иногда был склонен к ностальгии. Пнув от души мешающую вещь, он прошёл в столовую, отделённую от кухонной зоны барной стойкой, за которой сидели абсолютно голые Эд и Шаст. Общую пастораль не портило даже то, что они вдвоём уминали острые крылья из забегаловки, располагавшейся в соседнем доме. Для Арсения было загадкой, как существа с настолько острым нюхом, как у оборотней, могли есть что-то настолько очевидно несъедобное. — Добрый вечер, мальчики. — Он прошёл мимо, небрежным движением поправил полу халата на груди и, склонившись, поцеловал Антона в тёплую щёку. Пёс всегда был горячим, словно с температурой, и поначалу вампир постоянно порывался его лечить, но теперь привык и наслаждался без толики страха. Антон тут же повернулся, подсунул вымазанные курицей губы, но Попов отпрянул и, скривившись, демонстративно достал из холодильника кровь и томатный сок — вечер только начался, и владыка ночи был голоден. Он смешал себе простенькую кровавую Мери без водки и, повернувшись к оборотням, прислушался к низкому голосу Эда, больше похожему на рычание. Тот рассказывал что-то про прошлое полнолуние. О, Арсений помнил его. Такое хрен забудешь: они с Шастом, решив устроить себе медовый месяц в честь полугодия отношений, были так счастливы и увлечены новой позой, которую Антон подсмотрел чёрт знает где, что упустили момент с лунными циклами, и Шаст только чудом не перекинулся прямо на Арсении верхом. Было поистине незабываемо. В облике волка Антон становился в три раза крупнее, обрастал светлой шерстью, а в пасть ему можно было без труда запихать половину вампира. Так что за циклами теперь следил сам Арсений, не доверяя это влюблённому щенку. Но само воспоминание о том, как Шастун скулил, как прижимал хвост к заду, как весь дрожал, потому что был уверен, что напугал вампира, переполняло Попова нежностью. Растрогавшись, он подошёл ближе, погладил непослушные волосы Антона, провёл по тёплому уху и привычным движением почесал нежную кожу за ним. Шастун замолк, прикрыл глаза и стал тихонько подёргивать ногой, совершенно счастливый от нехитрой ласки. Эд, сидящий напротив, заржал и сполз под стол, а Антон, густо покраснев, прижался к Арсению, уткнулся прохладным носом ему в грудь, но головы не убрал. Он в любой ипостаси не мог сдержать этого странного, но милого порыва и дёргал лапой. Глупый, влюблённый щенок.