выцветшие 36

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Hagane no Renkinjutsushi

Пэйринг и персонажи:
Эдвард Элрик, Рой Мустанг
Рейтинг:
PG-13
Размер:
Мини, 13 страниц, 1 часть
Статус:
закончен
Метки: AU Songfic Ангст Грязный реализм Драма Нецензурная лексика ООС Повседневность Психосоматические расстройства

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
В кино в конце всегда все хорошо, а если не хорошо, то кто-то всегда умирает в финале. Эдвард думает, какая из концовок предназначена ему.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Сомнительного качества авторское видение и паразитирование на одной теме.
Аушка, мир современный, алхимией мало кто занимается и она не так распространена.

Весна в Сан-Бликко - отпустить.
11 октября 2019, 02:28
— Запомнил? — Рой вытаскивает пачку сигарет, отряхивает зажигалку от невидимой пыли и прикуривает. Эд кивает в ответ, берет мелок и начинает рисовать круг заученным движением — от общей орбиты к более мелким частям. Это дело занимает у него меньше минуты, но Рой все равно успевает досмолить и щелчком отбросить окурок в темный угол, к ржавым остовам пивных банок. — Теперь, — мужчина берет кусок вчерашней газеты (пижонское пальто натягивается на плечах, Эд жадно ловит это движение и тут же отворачивается), комкает в руках и швыряет наугад вперед. Ждет, пока неровный ком выкатится на свет оконного проема и дает отмашку. — Попробуй. Эд мысленно собирает формулу, активируя круг, и направляет поток к бумажному свертку. В голубой вспышке тот подпрыгивает, вспыхивая, и разлетается пепельными хлопьями в мгновение. Рой смеется совершенно ублюдски и качает головой. — Смотри, мелочь. Узор темной татуировки на тыльной стороне ладони уходит под рукав, Мустанг небрежно чиркает кремнем, высекая искру, и Эдвард успевает заметить рыжий проблеск прежде, чем кусок гнилой балки в нескольких метрах от них занимается с краю. Элрик вскакивает на ноги и пинает нарисованный им круг. — Блять. Давай еще один. Мустанг смотрит на него с привычной усмешкой. — Хватит на сегодня. Я просил тебя подпалить, а не сжечь все к чертям. Или хочешь вернуться к тренировкам на свечках? — Но ведь все остальное получается! Издеваешься?! — Самую маа-ааалость. Эд скрипит зубами, он ненавидит все слова, однокоренные с «маленький», и Мустанг это знает. — Я не виноват, что получается сильнее! — говорит он запально, когда они выходят из старого завода и идут по утоптанной траве через сгущающиеся сумерки. — Разве плохо? Мустанг молчит так долго, что Элрик начинает думать, что это одна из тех ситуаций, когда ублюдок просто решил игнорировать назойливого малолетку. Но, когда они выходят в пятно фонарного света над остановкой, тот все-таки отвечает. — Не плохо, —Рой лезет в карман за очередной сигаретой. — Но разве дама будет в восторге, если ты спалишь ей ресницы, когда она попросит тебя прикурить? Он поднимает уголки губ и по-клоунски дергает рукой с зажатой между пальцев сигаретой. Фары подъезжающего автобуса выхватывают его лицо крупным планом, бледным пятном на фоне вечерних окраин, и Эд может с минуту любоваться иссиня-фиолетовыми синяками под его глазами. Квартира встречает их скрипящими половицами и шумящими трубами. Не хоромы, но зато нахаляву, отшучивается обычно Мустанг, прекрасно зная, что Эду насрать, где спать и заваривать чай. Для места, где постоянно делят быт два человека, здесь непростительно неуютно. Однажды Эд предложил завести собаку и Рой сморщился, как от зубной боли. Однажды Рой предложил завести кота, и Эд посмотрел на него глазами бессильного ребенка. Пока Эд ставит чайник и нарезает им бутерброды на ужин, Рой проверяет чужие конспекты, наскоро расчеркивая красным в некоторых местах. Запускает пальцы в отросшие волосы, ерошит сам себя, как собаку. Эд кладет свою руку поверх его, гладит с нажимом, успокаивая. Чешет за ухом, как большую лохматую дворнягу, прислушиваясь к тому, как успокаивается нервное постукивание ручкой по столу, и елозит шершавыми пальцами по кромке волос над воротом рубашки, невесомо, не переступая тонкую опасную черту, где начинается полоска бледной кожи. — Чайник, — бросает Мустанг негромко, не поднимая глаз, и в мир возвращаются звуки, возвращается свистящий писк и ругань соседей сверху. Эд отлипает и убирает пальцы. Мир снова приходит в движение, когда он достает чашки и когда подвигает мужчине тарелку, когда одурело вгрызается в заветренный хлеб, глотая комком все свои слова, перекрывая им дорогу. — Завтра к десяти? — буднично спрашивает Эд, когда Рой откладывает последнюю тетрадь в сторону. Мир снова барахлит, зарастает непрозрачной тонкой пленкой повисшего между ними молчания. Мустанг допивает чай одним глотком, бросает короткое «да» и уходит в комнату, превратившись в один миг из насмешливого придурка в себя настоящего. В черную дыру, антигравитацию, концентрат одиночества со стеклянными глазами. Элрик видит из кухни, как он берет с комода пузырек и вываливает на ладонь зеленые пилюли без вкуса и запаха, морщится, закинув их в рот, и запрокидывает голову, глотая. Врач говорит, что это приведет нервную систему в порядок со временем. Эд думает, что нельзя привести в порядок то, от чего отожрало две трети, не подавившись, кровавое месиво. Два человека в траурных рамках укоризненно смотрят на него с фотографий на стене. Ты дурак, говорят они. Эдвард думает что, наверное, если бы не было войны, все могло бы быть иначе. Это горькая мысль. За ней приходит еще одна: если бы не было войны, Рой Мустанг был бы примерным семьянином и карьеристом, и они бы никогда не встретились. Эдвард вдыхает запах чужого одеколона, которым пропахла вся квартира, и не позволяет себе думать о том, что благодарен Ризе Хоукай за ее смерть. Больное чувство разворачивается в животе, греет мерзко и сладко, когда Эдвард, наконец, выдыхает. — Я люблю тебя. Слова выкатываются на пол между ними тремя свинцовыми шариками, тремя выстрелами, достают Роя с лаской экспансивных пуль, с нежностью разрывной гранаты. Эдвард вытаскивает из пачки на столе сигарету и затягивается, думает, что в иных обстоятельствах смотрелось бы, как в кино для девочек. Он ровно выдыхает дым, слушая шум в груди, и смотрит на Мустанга взглядом «любил бы больше, если бы ты не жалел себя». Мустанг замирает, так и не сняв до конца рубашку, и шлет ему выцветший взгляд в ответ. Он выдыхает со свистом, взгляд больных глаз делает его похожим на умирающую псину, которую заживо жрут черви. Не глаза — темные стекляшки с острыми гранями бликов. Слова расползаются вокруг как кучка мокриц в рыхлую землю, окружают и душат. Мустанг затыкается минут на десять, а когда отвисает, говорит только: не сиди долго, Эдвард. — Не буду, — эхом вторит Элрик, хмурится и тянется за недочитанной книгой, пока Мустанг сосредоточенно раскладывает диван. Эду надоедает штудировать книгу заполночь. Он гасит свет и крадется к себе через черные тени гостиной. Чертыхается у самой двери и возвращается назад, поправляя сползшее на пол одеяло. Теплые пальцы удерживают запястье, и от этого невесомого касания кишки липко пристают к позвоночнику. Теперь все по-другому, совсем по-другому, и Эдвард хочет беситься, но не получается. — Останься, — надломано выдыхает Мустанг сквозь некрепкий сон. Это не ты, горько думает Эд, это посттравматический синдром. Этими губами и интонациями говоришь не ты, а черная дыра у тебя в груди, неспособная ухватиться за что-то прочное, человеческое, неспособная смириться с потерей. Эд хочет сказать: почему ты делишься со мной только ею? Эд говорит: — Ты придурок, — и садится на край дивана. Рой крепче стискивает его ладонь, кладет на живот комок из их пальцев. Элрик чувствует тепло кожи, мерный стук сердца и шероховатость пальцев, видит след от ручки у запястья, гладит большим пальцем границу преобразовательного круга на кисти. Видит два гладких рубца от пулевых на левом боку, сразу под краем задравшейся футболки. Их хочется попробовать пальцами, хочется стереть, как неверный мазок мелом. Эдвард ложится несмело на край дивана, не давая себе придвинуться, но Рой сам зажимает его в неуверенном, отчаянном объятии. Часы на стене мигают алым, свет горящего циферблата распускает под закрытыми веками огненные цветы. Эдвард отворачивается и дышит-дышит-дышит новым чувством, больной раной, ломающей ему грудь. В кино в конце всегда все хорошо, а если не хорошо, то кто-то всегда умирает в финале. Эдвард думает, какая из концовок предназначена ему. Долбоеб, говорит голос внутреннего диспетчера. Жизнь не кино, говорит голос. Мог бы не усложнять себе жизнь и влюбиться в кого-то получше, какой ужасный у тебя вкус, говорит диспетчер. Голосом самого Роя. Жизнь сталкивает Эварда с проблемами дурным образом, горько и безвкусно. «Тебе помочь?» спросил год назад улыбающийся мужчина, протягивая книгу с верхней полки. «Тебе помочь, коротышка?» и тогда Эд взорвался. Тебе помочь? Да, говорит мальчик, потерявший младшего брата, отчаянно ищущий способ его вернуть. Нет, говорит Эдвард Элрик. Мне негде жить, говорит тогда Эдвард Элрик в промежутке между чизбургером и картошкой фри, так, будто это ничего для него не значит. Я могу пустить тебя к себе, предлагает мужчина быстрее, чем следовало бы. Наверное, ему стоило еще тогда понять, что Рой врал — он никого не пускает к себе. В квартиру вот — может быть. Через полгода совместной жизни Эдвард учится замечать, когда улыбка у Мустанга становится пластмассовой, дешево-картонной и криво налепленной. Когда черная дыра робко выглядывает из пустоты в его глазах. Черная дыра не рассказывает о себе. Через год Эд узнает все сам. И про войну, и про невесту, и про лучшего друга, про портреты на стене. Дежурный на КПП болтает на удивление много, но Элрику это только на руку. Дежурный говорит, что их преподаватель истории жуткий мудак. Эдвард знает это. И еще то, что Мустанг не пьет, но только потому, что его таблетки несовместимы с алкоголем. И что у него запрет на ношение оружия, потому что военная комиссия боится, что Рой приставит ствол себе к виску и выстрелит. — Сладко спалось? — смеется Мустанг с утра, и Эдвард думает: нет, мир не сошел с ума, я все еще хочу сломать ему нос. Небо свинцово скалится Эдварду в спину, когда он идет встречать Мустанга после пар. У неба в пасти собирается влажная слюна, капая изо рта и оседая на плечах куртки. Здание училища старое и помпезное, похожее на музейный экспонат. Или зверя в зоопарке. И как с любым зоопарком, за красивым фасадом с колоннами кроется запах гнили и обоссанных мраморных сортиров. Пиздец, думает Эдвард, когда запрыгивает под козырек крыльца уже совершенно мокрым. Пиздец, думает Эдвард, глядя через пелену дождя на вход в метро, и проскакивает в проходную. Здание выплевывает Мустанга вместе со стайкой кадетов, которым он улыбается и говорит что-то. Эдвард даже завидует тому, что они не знакомы с черной дырой. Девочки в темно-синих кителях кружатся вокруг Мустанга, пахнут как все приличные девочки. У девочек нет заусенец, колтунов в косе, нет заношенных берцев и стопки книжек в пакете. — До свидания, — Мустанг улыбается им улыбкой столичного щегла, перекидывая на локоть пальто. Эдвард кривится. Позер ебаный, говорит он вполголоса, когда Мустанг ровняется с ним у турникета. — Сегодня никуда не пойдем, ладно? — роняет Рой рассеянно, когда выходит на улицу и смотрит на дождь, и горечь забивает Эду глотку. Как ты умудряешься быть таким ужасным и таким замечательным? Эдвард не знает, когда впервые начал думать в такой плоскости. — Ты выглядишь жалко, — говорит он, глядя снизу-вверх, потому что не знает, что еще сказать. — Сделай лицо попроще. Девочки-кадеты разворачивают блестящие зонтики и смеются, пробегая мимо них. Они идут к метро молча, Эд тихо матерится сквозь зубы, пытаясь уберечь пакет с книгами, которые взял с утра, под курткой. — Не горбись, так ты кажешься еще меньше. — Да пошел ты. Кишка подземки сталкивает их так близко, что Эду плохо. Пиздец, в который раз за день думает он. Вагон стучит, влетая в тоннель. Тук-тук-тишина-тук. Это как-то неправильно работает сердце, забивает солью рот, когда на повороте Мустанг перехватывает его поперек спины ладонью в давке вагона и смотрит насквозь, черным-черно. Тук-тук-тук, говорит диспетчерский голос у Эда в голове, происходит синхронизация со стуком рельс, стыковка прошла успешно. Пожалуйста, добавляет этот голос, выразительно покашливая, уебывайте в открытый космос, господа путешественники, вы все равно не можете толком дышать. Людская волна выбрасывает их на поверхность, дождь заливает глаза, и Элрик идет чуть сзади, позволяя себе пялиться на чужую спину в промокшем пальто, в свод лопаток и влажную ткань на плечах. Он знает, видел, что на лопатке тоже жжется рубец шрама, знает также хорошо, как и то, что врач еженедельно выписывает Мустангу рецепт на пилюли, упакованные в темный пластик и бестолковые обещания. Когда они вваливаются в квартиру, Эд слышит, как хлюпает вода у Роя в ботинках. Запах дождя разбавляет застоявшийся воздух в квартире, Эд бросает куртку на крючок и бережно достает книги из пакета, так долго, чтобы у Роя точно хватило времени свалить в ванную или в комнату. Чтобы у Эда точно хватило времени успокоить неверно колотящееся сердце. Он ладонью стирает с поверхности кухонного стола остатки прошлого круга и рисует новый, складывая в центр книги стопкой. Голубое свечение мажет пятном по щеке остановившегося в проеме Мустанга. — Я не показывал тебе этого, — замечает он укоризненно, когда Элрик убирает со стола высушенные книги и проходит мимо него к себе в комнату. Эдвард думает, что если бы в Мустанге было чуть меньше затравленного ужаса, то он рассказал бы намного больше, научил бы гораздо большему, чем самые простые преобразования. Но Мустанг не умеет заботиться и делиться, война отобрала у него такие базовые, казалось бы, черты, оставив вместо этого уверенность в том, что самое светлое и хорошее можно проебать за одно мгновение. — Ты вообще мне нихера почти не показываешь, примитив один. Я это в книжке прочитал, — говорит он в ответ обиженно, и кивком показывает в сторону книжного стеллажа. — Я почти все сам узнаю. Рой вскидывает брови и усмехается. — И много узнал? Эд хочет дать ему по лицу и по почкам за эту улыбку, потому что знает, что за ней ничего нет, что эта игра в мудака ничего не стоит. Потому что не может быть так, что хороший человек, веривший в хорошее, вдруг становится уродом. Но от того, как сильно Рой старается им быть, совсем невыносимо. — Достаточно, — отрезает он, считая разговор на этом законченным. Позже, за ужином, Мустанг говорит: Риза, передай соль, пожалуйста. Буднично, не отрываясь от книги. Портрет на стене молчит ему в спину без тени жалости, траурная лента перечеркивает уголок улыбки на фото наискось, режет плечо поверх светлой блузы. У Мустанга некрасиво дергается рот, когда до него доходит, когда он вскидывает этот свой взгляд побитой псины, который жжет Эдварду переносицу, буравит череп и вылезает через затылок. Кто бы знал, как Рою сейчас стыдно. Эдвард видит вину и еще больше сожаления. Целый океан выразительного молчания о том, как Рою жаль, что он не оказался прав, и еще больше стыда за это. — Извини, — быстро и беззвучно капает на стол между ними, как раз рядом с солонкой. Эд смотрит в нечитаемую ломаную позу, смотрит, не может не смотреть, потому что ему не жаль, ему плевать, что было до того, как у Мустанга внутри поселилась черная дыра. Он не знаком с этим человеком, и призрак этого человека не пытается связаться с ним. — Что-то горит, — невпопад говорит Рой, чтобы разбить повисшую паузу. Ничего не горит, Рой. Все давно отгорело. — Ничего не горит, — эхом повторяет Эд, ставит на стол перед ним таблетки и уходит к себе в комнату. Дождь затягивается на весь следующий день. Эдвард отгоняет неприятный осадок, бултыхающийся где-то в желудке, медленно переваривает его. Ты придурок, снова оживает укоризненный голос диспетчера. Заткнись, говорит диспетчеру Элрик. Дурачок, смеется голос, и тут же вздыхает протяжно, и голос у диспетчера делается полным тоски: не доламывай себя, просит он, не выворачивай. Что там выворачивать, невесело щурится Эдвард, переставая делать вид, что читает. Ему самому кажется, что если его вытряхнуть наизнанку, нежным мясом наружу, то кругом начнет расходиться сладковатый запах гнили. Что сам он — разойдется лоскутами. Что червоточину, плотно засевшую внутри, остается только прижигать, как гнойные нарывы. П р и ж и г а т ь . Эдвард вскидывается на часы и понимает, что Мустанг задерживается, отклоняясь от привычного графика. Эдвард прозванивает отключенный телефон несколько раз, прежде чем убедиться, что тратить время на поиски нет смысла. — Твою мать, — говорит Эдвард, когда бухой Мустанг вваливается в прихожую зацепив ногой подставку для зонтика. Он смотрит, как Рой прислоняется к стене, присасываясь к скотчу, как быстро дергается кадык над сползшим шарфом. — Урод, — Эд сцеживает злость в короткую фразу, концентрированно, чтобы точно достало, и бьет коротко в скулу. Держит за ворот, выплевывая слова Рою в лицо. Как ты заебал, урод, как ты меня заебал, успевает сказать он. Ты забываешься, пацан, резко обрывает его Мустанг и бьет в ответ без замаха. Мерзко хлюпает кровь в носу. Все заканчивается дракой. Все заканчивается тем, что Мустанг заламывает Эду руки, утыкая лицом в линолеум на полу, влажно дышит перегаром в загривок, и когда Эд дергается, целясь ногой в бок, выворачивает Элрику плечо. И сам же его вправляет, пока Элрик сплевывает из разбитого носа кровь, потому что, даже бухой, не зря является военным. Элрик чувствует пепел на языке, когда Рой виновато гладит взглядом расцветающий свежий синяк и осторожно трогает возле ключицы. Они лежат на полу, курят медленно и устало. Эдвард поворачивает голову и видит прямой нос, двухдневную щетину, несколько седых волосков у виска. Мелкие детали, которые он больше никогда не сможет вытравить из своей памяти. Эдвард смотрит на Мустанга и впивается ногтями в ладонь, чтобы не ударить снова, потому что тот поворачивается и растягивает губы с этой своей мерзкой улыбочке победителя, за которой, Эдвард знает, только затравленная боязнь сближаться с людьми. — Ты ужратый. — Есть повод, — привычно ухмыляется ублюдок, наслаждаясь психами мальчишки, но улыбка очень быстро ломается. Пьяный Рой не умеет притворяться, не умеет играть в мудака сам с собой. — Сегодня ее день рождения. И, помолчав, добивает. — Вы так похожи иногда. Эдварду кажется, что этими словами Мустанг набивает ему рот песком, до тошноты, до невозможности дышать. — Какой она была? — спрашивает Эдвард тихо, затаившись, понимая, что ступает на очень тонкий лед. Понимая, как ему больно от брошенной вскользь фразы. Мустанг смотрит на него устало и чуть разбито. — Стремительной и строгой, — уголки его рта трескаются в улыбке, обнажая скол на клыке, Эд едва ли не впервые видит эту улыбку — без злой насмешки, без издевки, улыбку смертельно уставшего человека, которому не на кого опереться. Эдвард смотрит в стеклянную черноту глаз Роя и нервно теребит между пальцев остатки сигареты. — Что случилось там? Рой смотрит сквозь него, вглубь себя, деловито подвигает черную дыру, мешающую дотянуться до воспоминаний, не ставших за несколько лет менее отчетливыми. — Бойня случилась, — говорит он. — Нас забросили на разные линии фронта, а потом мне сообщили, что нашего лучшего снайпера застрелили. Морщится, решив не добавлять про расстрелянных в бараках, про зачистки и запах жженого мяса. Голос у него спокойный и выцветший, как у радиодиктора, без проблеска эмоций, только взгляд делается острым и горячим, как у всякого, кто не смирился с потерей, кто никогда не сможет с ней смириться. Эдвард видит этот взгляд каждое утро в зеркале. — Дурной же у тебя вкус, — говорит вдруг Мустанг и улыбается пьяно, тянет руку и гладит по щеке. Поднимается на локтях и двигается ближе, его пальто подцепляет комок пыли из угла. Несуществующий режиссер, снимающий эту дешевую драму для пятнадцатилеток, говорит из-за кадра: Эдвард, вот так и замри, отличный кадр, какая экспрессия на лице. Рой утыкается лохматой головой в плечо, целует вяло в челюсть, в шею, и затихает. Режиссер одобрительно кивает. Отлично, есть дубль. Статист щелкает хлопушкой над их головами. Нет, глупый Эдвард, это кровь шумит у тебя в ушах. Он лежит, не двигаясь, чувствуя, как стальной обруч начинает давить на лоб и виски. Насколько Рой сейчас близко и невозможно далеко. Он не здесь, твердит себе Эд. Он потерялся — в песках, в знойном аду, между линией фронта и пунктом сдачи оружия. Элрик подрывается на ноги и вылетает из квартиры. Дождь успокаивается ночью, и когда Рой просыпается на полу в коридоре, чувствуя себя развалиной, Эдварда до сих пор нет. Элрик звонит ему сам, ближе к вечеру, и просит привезти куртку. Мустанг спрашивает, вылетая из квартиры, куда, и Эдвард, помедлив, говорит: «домой». Сбрасывает вызов и скидывает смской адрес пригорода. Домой. Не "в квартиру", не "сюда", не "сейчас напишу". Домой. Рой пытается вспомнить, звал ли он хоть одно место домом? Эдвард старательно обливает бензином стены, старое кресло, ворсистый ковер, укрытый слоем пыли, деревянную лестницу и дубовую столешницу, на которой он год давным-давно забыл пачку сока, тянет бензиновый след от выхода к тропинке, увлеченно заливает давно увядший садик с кустами шиповника. Смотрит на радужные разводы, сжимая канистру в руках. Потом отходит на несколько метров и чертит на влажной после дождя земле окружность пальцем, вплетая в нее вторичные контуры. Когда Рой подъезжает на место, зарево видно за несколько сотен метров, и он напряженно опасается худшего, но Эдвард стоит напротив пожарища, без тени сожаления на лице. Дом ломается постепенно, как призрак, не желающий оставлять мир, к которому привык. Сдается под натиском огня лестница, лопаются от жара стены, языки пламени лижут траву вокруг дома и снопами взлетают выше, теряясь в черноте неба. Эдвард рядом с ним смотрит в ревущее сердце огня. Давно надо было это сделать говорит он. Спасибо, говорит он, и это первый раз, когда он говорит что-то подобное. Рою хочется знать, о чем никогда не говорит этот удивительный мальчишка. Кого зовет по именам во сне: золото, рассыпанное по застиранной наволочке. Сколько не подростковых проблем у этого подростка? Рой обязательно спросит. Но не сейчас. Когда Эдвард попрощается с прошлым, когда они оба с ним попрощаются. Мустанг кладет руку ему на плечо, запуская невидимые механизмы, ощущая как впервые всю свою ответственность за этого ребенка, а Эдвард вдруг сам начинает говорить. О брате, о матери, об ушедшем отце, он говорит долго и горько, сбиваясь в интонациях, обнимая себя руками, словно пытаясь спрятаться от своих же слов. Поднимает мутную тину воспомнинаний, от которых бежал очень долго. А когда заканчивает, строго поворачивается к Рою лицом, и алое зарево делает его волосы почти медными. Прошлое есть прошлое, говорит Эдвард Элрик. Рою кажется, что он видит, как маленький мальчик уходит за пылающую завесу, оставляя его наедине с этим ослепительным светом, скованным в человеческом теле, с кипящим золотом на дне радужки. Такими упрямыми, такими непохожими на строгие карие. Черная дыра смущенно тянется к другой такой же, сталкивается гравитационными полями, смешивает антиматерию в невнятный ком. Цепляется, нуждаясь, как в самой жизни. Когда они возвращаются с пепелища, сожаления у Роя глазах чуть меньше, чем вчера. Дни тянутся, как прежде, упакованные в серый быт и бесконечные недомолвки. Весна переваливает за средину, мир дышит, живет и бьется. Мир хочет ворваться в старую квартиру, хочет, чтобы Эдвард и Рой стали его частью, а они вешают на окно москитную сетку и закрывают форточки. — И многому ты научился из книг? — между делом спрашивает как-то Рой, застав Эдварда за столом. — Многому, — с готовностью отзывается он, вскидываясь. — Все формулы достаточно просты,если их правильно проанализировать. Я вполне справляюсь с большинством преобразований. Только твоя чертова огненная алхимия не выходит. И хорошо, что не выходит, думает Рой. Покажи что-нибудь, говорит Рой. И до вечера смотрит, как Эдвард разбирает на части и собирает обратно половину вещей в квартире. Неплохо, говорит ему Рой. Чертов гениальный мальчишка, думает Рой. После этого Эдвард перестает тихушничать по пол дня в библиотеке и приносит домой стопки книг, разбираясь в заковыристых формулировках, которыми грешили всякие старые алхимики. А потом ему в руки попадает один потрепанный талмуд с пожелтевшей бумагой, и все идет по пизде. — Можно ли алхимией сотворить человека? — спрашивает Эдвард однажды, и детская надежда в глазах делает его совсем ребенком. Рой отрывается от проверки конспектов. Как ты думаешь, спрашивают его глаза, если бы можно было, я бы не попытался? Но вслух он говорит: — И думать забудь. Но в итоге все все-таки идет по пизде. Мустанг приезжает на завод как обычно, к оговоренному времени, но находит там только море крови, запах мяса и искалеченного мальчишку. Рой с ужасом смотрит в центр круга, в сердце развороченного остова костей и внутренностей, в пласты несформированной кожи трупного цвета. Роя все-таки выворачивает: на остовы пивных банок, на старые деревяшки и собственные ботинки. Когда желудок выкручивает спазмом, голова вдруг становится удивительно легкой, будто воздух вокруг пропитался озоном. Рой взваливает мальчишку на руки, с ужасом глядя на изуродованную ногу, на пропитанную дочерна брючину, приставшую к обрубку бедра. Мустанг тащит Элрика по полуразрушенным бетонным пролетам, пытаясь отделаться от забивающего нос пугающе-знакомого запаха. Вутренний диспетчер укоризненно качает головой и говорит голосом Хьюза: "Ты ответственен за него, Рой. Не проеби его, Рой". Мустанг не хочет знать, как выглядит мертвый Элрик, он и так, к сожалению, слишком хорошо знает, как выглядят мертвые дети. Как выглядят мертвые. Они навещают его куда чаще живых. Рой укладывает его на утоптанную траву, тело действует отдельно от дурной головы, на инстинктах солдата, которых хотелось бы не иметь. — Малолетний говнюк, — говорит Рой Мустанг, пока отрывает бесполезную штанину вместе с засыхающей липкой коркой. Элрик открывает глаза и орет, задыхаясь. — Я убью тебя, если ты умрешь, — говорит Рой Мустанг почти облегченно, неверными пальцами доставая зажигалку и морщась от запаха жженого мяса, к которому так и не смог привыкнуть. Пошел ты, бессильно свистит Элрик через сжатые зубы, и отрубается снова, и не приходит в себя даже тогда, когда врачи чуть не наворачивают каталку, загружая его в машину скорой. Кем вы приходитесь пострадавшему, спрашивает врач, и пространство вокруг Роя лопается, как мыльный пузырь, снова впуская звуки. Он залипает на минуту, такой простой вопрос вводит в замешательство, ставит в неприятный тупик, которого Мустанг старательно избегал. Учителем, отвечает он, не узнавая скрежет собственного голоса. Эдвард приходит в себя через сутки, о чем медсестра сообщает тревожно спящему в коридоре Мустангу. Подождите, говорит врач, дайте ему время. Во вселенной времени не существует, оно относительно, но когда он напряженно хватается за ручку двери в палату, то замирает, как дурак, не зная, что ему говорить Эдварду. Идиот, орет он в итоге, что ты натворил, что ты пытался сделать?! Элрик смотрит на него из-под толстой корки лекарств и шока, хмурит брови и отворачивается. — Ничего не вышло. Я где-то сделал ошибку в расчетах. Мустанга по затылку бьет оглушающим пониманием того, что Эдвард совершенно не думает о том, что чуть не погиб в погоне за невозможным. Что, возможно, был готов погибнуть. Что он чувствует сейчас? Что чувствуешь, дважды теряя нечто, что ценнее самой жизни? Опустошение, гнев — Рой не знает ответа, или не хочет его искать. Ты понимаешь, говорит он аккуратно, стараясь подбирать слова как никогда раньше, но Эдвард заканчивает сам: — Это было невозможно. Я знаю. Я понял. Его выписывают через неделю. Мустанг ждет возле такси у ворот, пока Элрик неумело возится с костылями, двигаясь неуверенно и неестественно. Рой смотрит в золотые глаза, застывшие и пронзительные, и вокруг тускнеет, покрываясь плесенью, все остальное: и солнечный день, и дети в цветных куртках, и яркие вывески, и пронзительная зелень листвы — все, кроме сломанной фигурки в бледной больничной робе, кажется неестественным и ненужным, декорацией из дешевого картона и ниток. — К черту такси, пошли пешком, — гаркает Элрик севшим голосом и проходит мимо, в сторону метро. Рой смотрит на острый свод лопаток и напряженные плечи и чувствует, как черная дыра сонно вздыхает. Еще не проснувшаяся, но уже задевшая по касательное все, что осталось у Роя не проебанного. Рой проглатывает вязкий ком вины и идет следом, чувствуя, как сутулость чужих плеч застывает на сетчатке ноющей, противной болью. Новым чувством, выросшим из ужаса потери и глупой привязанности. Рой дышит этим чувством, давно похороненным, оно кружится пеплом, оседая как снег, облепляя его с головы до ног. — Хорошо, что обошлось только ногой, — говорит Рой, пока они идут по платформе, и люди обтекают их со всех сторон. Суетливый муравейник, неизбежная череда картинок, в толще которой они кажутся смазанным двадцать пятым кадром. Эдвард замирает, и когда Рой оборачивается, то видит, как судорога искажает его лицо. Элрик виснет на костылях тряпичной куклой. Волосы сваливаются ему на лоб, дергаются лихорадочно губы, Рой ловит мальчишку, не зная, падает ли тот, чем может помочь и что сделать, и Эда начинает трясти. — Нога, — говорит он сдавленно, и от ужаса не может вдохнуть. — Нога, — повторяет, пытаясь вдохнуть, цепляясь за плечи Мустанга. Я готов был отдать все, понимаешь, всхлипывает Эдвард. «А лишился всего лишь ноги» так и остается невысказанным, но звенит между ними так отчетливо и пугающе. Рой обхватывает лицо Эдварда ладонями, и ему горько и больно видеть такое тихое и взрослое отчаяние на его лице. — Пожалуйста, — шепчет Рой, суматошно оглаживая светлые ресницы. — Пожалуйста, никогда больше не подвергай себя опасности. Пожалуйста, говорит Рой, сбиваясь на полуслове, просит так, как никогда не просил. Ради тех, кто лежит в земле, ради тех, от кого остались только фото, запинаясь, просит он. Ради меня, ужасного, худшего человека, ради себя, особенно ради себя, Эдвард, пожалуйста. Эдвард думает, что таблетки без вкуса и запаха теперь нужны и ему. — Ты же такой сильный, Эдвард, — говорит Рой. Элрик старается ему верить. Правда старается. Дыхание Мустанга греет ему висок, и впервые его суматошное объятие не опутано липкими щупальцами душащего одиночества. Не может быть так, что сильный человек становится слабым.Эдвард тянет руку, обнимая Мустанга в ответ. Впивается пальцами. Не может быть так, чтобы сильный человек забыл обо всей боли, что ему досталась. — Ты в порядке? — по-дурацки спрашивает Рой, невпопад, совершенно не вовремя, прижимая его к себе, и это худшая фраза из рейтинга худших фраз, которые он говорил Эду, все его мудачество не стояло рядом. Но зачем-то Эдвард находит в себе силы кивнуть.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.