Платье мечты

Путь от больницы до дома занимал меньше получаса. Теппей не засекал, незачем было: после тридцати минут быстрой ходьбы колено всегда напоминало о себе. Лучше любых часов. Оно не взрывалось болью немедленно, слава богам, но сустав начинал работать как плохо смазанный механизм — натужно, со скрипом. В такие моменты Теппей буквально ощущал, как движутся кости, как хрящ трётся о мениск, как растягиваются некогда травмированные связки. Это было предвестником тупой боли, а та, в свою очередь, сулила адские прострелы, горсти обезболивающих и трость. С некоторых пор ему было противопоказано далеко ходить и слишком долго стоять. Теппей всеми силами старался не доводить до крайности, но все старания шли насмарку, если под конец смены двор больницы наполнялся криками парамедиков и воплями сирен. Аттестованных врачей в хирургии было пятеро, и Теппей считался одним из лучших, пусть и был самым молодым. Поэтому он закидывал в рот пару таблеток локсонина, запивал омерзительно холодным кофе и шёл в операционную, навстречу многочасовому бдению, неизбежной боли и проклятьям. Проклятья всегда ждали дома в те дни, когда Теппею не хватало сил пройти дальше прихожей. Захлопнув за собой дверь, он садился прямо на пол, на милейший коврик с медведями — белым, бурым и пандой, — вытягивал ноги и старательно дышал, прикрыв глаза. К этому времени боль пробивалась даже сквозь локсониновую завесу, но Теппей всё равно надеялся, что может быть, в этот раз рассосётся само? Ведь он дома, здесь и стены помогают. Сейчас станет лучше, вот уже сейчас… Лучше на самом деле становилось — в тот момент, когда он слышал в коридоре лёгкие шаги и тихие яростные ругательства. — Опять?! Да ёбаный ты ж в рот, сколько можно! Шипя и бранясь, Ханамия раскладывал кресло-каталку и помогал Теппею пересесть. — Они совсем охренели там у вас! Это сраное рабство! С такой загрузкой штат врачей должен быть в два раза больше. Кончилось моё терпение, натравлю на них проверку, будут знать, твари. Что Макото? Ещё как надо! Можно подумать, я не прав. Всякий стыд потеряли, бляди. Никакие рассказы о чрезвычайной ситуации и сложных случаях не производили на него впечатления. Он откатывал коляску на кухню, ни на минуту не замолкая, включал свет на вытяжке и доставал из холодильника гель. В кухне царил приятный полумрак, словно в лесу у костра. Пахло рисом и карри, мятной отдушкой и совсем немного — сигаретами. Этот родной, домашний запах наполнял Теппея силой, будто донорскую кровь вливал. От восторга щемило в груди, и боль отступала на второй план. — На планете перенаселение, — не унимался Ханамия. — Если кучка придурков отъедет, этот мир только выиграет. Но я категорически против, чтобы одним из этих придурков стал ты. Придержи штанину. Колено обжигало холодом, и Теппей по-детски ныл, не в силах сдерживаться, пока Ханамия ловкими отработанными движениями втирал гель. У него были узкие ладони с выпирающими хребтами сухожилий и очень длинные, подвижные пальцы. Теппея бесконечно удивляло, что Ханамия не играл ни на одном музыкальном инструменте: его руки были буквально созданы для этого. Но Ханамия почему-то выбрал баскетбол. — Будь проклят тот день, когда ты продался этим рабовладельцам! Поверить не могу, что ты даже не читал контракт. Я думал, так только деды делают. Видимо, ты дед с рождения. Поразительный идиотизм! Что ты скулишь? Тебе не пять лет, терпи! Ну, всё-всё. О, господи, да сейчас погрею. Пока Ханамия ворчал, растирая его колено, Теппей осторожно наклонялся и зарывался носом в его макушку, вдыхал запах фруктового шампуня с примесью табака, тёрся лицом о жёсткие пряди. Чаще всего после этого Ханамия тяжело вздыхал и замолкал, осуждающе сопя. Но иногда, если сильно волновался или если Теппей особенно громко орал, мог и взвиться: прикрикнуть, чтобы Теппей не намазывал на него свои сопли, что Ханамия ему в сиделки не нанимался, и если Теппей не в силах позаботиться о своём здоровье, пусть лучше сразу пойдёт и спрыгнет с балкона. Мог даже врезать тюбиком геля Теппею по лбу и сбежать дуться в спальню. В такие вечера Теппей мог долго сидеть на кухне один, чувствуя, как медленно отступает боль и наваливается сонливость. Он просыпался от того, что кресло-каталка приходило в движение, и улыбался, не открывая глаз. Как правило, к этому моменту он уже мог снова встать, но только для того, чтобы раздеться и лечь. Из окна спальни был виден мутный купол неба и миллионы сияющих точек ночного города, будто окутанного бесконечной гирляндой. Этот вид придавал их спальне нечто волшебное, приводящее внутреннего ребёнка Теппея в восторг. Квартиру нашёл Ханамия. Теппей тогда только начинал работать на полную ставку и едва не жил в больнице. Их старая квартира была ближе к офису юридической фирмы, где трудился Макото, но до клиники приходилось добираться около полутора часов. Они тогда почти не виделись, спасибо поздним сменам хирургии, обязательным дежурствам в травматологии и уходящим в ночь заседаниям суда. Ханамии хватило на три месяца. А затем он, невыспавшийся и помятый, встретил Теппея с утра у двери ванной и объявил, что они переезжают, и лучше бы Киёши собрать свой шмот в чемоданы до пятницы. Спорить с Ханамией, когда он что-то решил, было совершенно бесполезно, к тому же из них двоих он был наиболее сведущим в бытовых вопросах. Теппей поцеловал его в след от подушки на щеке и повиновался. Так они оказались на новом месте, почти в центре города. Ханамия настаивал, чтобы Теппей ездил домой на такси, потому что: “Семь минут. Похер на стоимость, мы можем себе это позволить. Семь минут, Киёши!” Но наверное, у Теппея и правда не всё было так славно с интеллектом, как он сам считал: ему нравилось ходить пешком. Если не случалось форс-мажоров, то колено под конец смены почти не ныло. Дорога от больницы до дома шла через парк, засаженный гинкго и клёнами, так что гулять здесь было приятно в любое время года. Лишь в самом конце пути приходилось пересечь квартал с магазинами, где вечно толпились туристы и шопоголики. На счастье Теппея, он редко бывал здесь в час пик, но сегодня как раз не повезло. Он должен был уйти раньше, но у вчерашнего пациента начались осложнения, пришлось задержаться. Дело близилось к ланчу, и если поторопиться, можно было успеть вздремнуть до возвращения Ханамии. Спать хотелось невыносимо, глаза буквально на ходу закрывались, пока ноги сами шли по привычному маршруту. Как хорошо, что он почти дома! — Ой! — миловидная девушка в строгом деловом костюме налетела на Теппея и покачнулась на высоких каблуках, больно пихнув острым локотком в бок. — Прошу прощения, — не задумываясь извинился он, останавливаясь. — Ничего, — обворожительно улыбнулась та и, перекинув сумочку с одного плеча на другое, убежала. Теппей потряс головой и потёр глаза. — Выше поднимай! — заорали слева, и он повернулся на шум. Пара работяг заменяли вывеску над магазином одежды. У стеклянной витрины стояли две высоченные стремянки, и парни в яично-жёлтых комбинезонах крепили к стене неоновый логотип бренда. Что-то знакомое. Кажется, Рико покупала здесь платье на выпускной. Она тогда их всех потащила с собой, чтобы помогли выбрать. Это было бы сплошным мучением, если бы в очередном магазине их не взяла на слабо компания незнакомых девчонок и не заставила переодеться в платья. Он улыбнулся, вспомнив раскаченные банки Кагами в обрамлении истошно-розовых кружев. Весело было. Теппей лениво скользнул взглядом по витрине и завис. За стеклом стоял манекен в вечернем платье, и в голове сама собой включилась тягучая песня из старого фильма про мультяшного кролика и его простоватого приятеля-детектива. Тому кролику каким-то чудом удалось отхватить себе красотку-жену, горячую как окинавский полдень. На ней было похожее платье — длинное, струящееся, с искушающим разрезом по ноге. Наверное, было что-то симптоматичное в том, что самая сексуальная женщина в личном рейтинге Киёши Теппея была нарисованной. Тёмно-зелёное в черноту платье было усыпано странными мелкими камешками, придававшими ткани даже не блеск, а таинственное свечение. Округлый вырез лодочкой оставлял открытыми плечи и ключицы, не показывая ничего лишнего. Через шею манекена было перекинуто тонкое боа. Теппей как завороженный подошёл ближе. — Эй, парень, не стой тут! Хочешь глянуть, зайди внутрь, а то мало ли… — крикнул ему один из работяг. — Мм, — не слишком вежливо отозвался Теппей, на автомате делая как велено, — хорошо, спасибо. От недосыпа его социальные навыки падали едва ли не до нуля, давая Ханамии бесконечные поводы для издёвок. Теппей бездумно закрыл за собой дверь магазина, подошёл к витрине с обратной стороны и восхищённо выдохнул. Спина манекена была голой. Ворот подчёркивал плечи, а вырез заканчивался настолько низко, что едва не обнажал впадинку над ягодицами. Нельзя сказать, что Теппей думал о чём-то таком специально, но измученный недосыпом мозг надел платье на Ханамию прежде, чем Теппей сумел что-то предпринять. Стоило сфокусироваться на этой картинке, и по коже прокатился сладкий озноб. У Ханамии была невозможно красивая спина, бледная и гладкая, с острыми позвонками и хрупкими крыльями лопаток. Тёмная ткань так красиво оттенит это великолепие! Высветит холодный тон кожи, ляжет складками поверх круглой задницы, подчеркнёт плечи и ключицы… Ханамия был не слишком мускулистым, особенно сейчас, когда перестал заниматься спортом и свёл все тренировки к бассейну дважды в неделю. Но он был жилистым и подтянутым, резким и угловатым, абсолютно не феминным. Однако стоило представить, как стройная нога покажется в боковом вырезе, как сомкнутся вокруг боа длинные пальцы с крупными суставами — и Теппея повело. Воображаемый Ханамия дёрнул плечом над воротом-лодочкой, глянул зло, провоцирующе, и прищурился. С ужасом осознавая, что у него, кажется, сейчас встанет, Теппей оглядел платье ещё раз, прикинул размер… Может быть, хоть что-то его спасёт… — Добрый день! У нас сегодня акция, покупаете платье, получаете аксессуар в подарок, — услужливо улыбнулась девушка-консультант. — Спасибо, — отзеркалил её улыбку Теппей. — Я просто смотрю. — Это очень хороший дизайнер, топовая модель, — не сдавалась девушка. — Да, выглядит дорого, — кивнул он, надеясь, что достаточно обозначил свою несостоятельность как покупателя. — Оно того стоит, — мечтательно вздохнула его собеседница. — К тому же, у нас сейчас распродажа, минус шестьдесят процентов на всё. Берите не думая, ваша девушка будет в восторге! Теппей сглотнул. Платье манило своим мистическим светом с витрины, обещая не то райское блаженство, не то адские муки. Скорее всего, второе. — Оно последнее осталось, и им сегодня особенно интересуются, — пошла ва-банк коварная служительница храма торговли. — Вы знаете, я, пожалуй… — Теппей попятился к выходу и краем глаза уловил абрис ноги в глубоком вырезе. Длинной, бледной ноги с любовно вылепленной коленкой, — возьму, — сдался он. Девушка просияла и потянулась к манекену. — Это правильное решение! — без тени сомнения в голосе подбодрила она. — Надеюсь, — нервно усмехнулся Теппей. Ханамия его убьёт. Убьёт и завернёт в это платье Теппеев хладный труп. Или… Про “или” думать не получалось: пах немедленно заливало жаром и все мысли сходились к одному. Ему необходимо было увидеть это платье на Ханамии! Оставалось придумать питч, чтобы эту идею продать. Теппей настолько увлёкся разработкой стратегии и тактики, что очнулся лишь у ворот их высотки. В руке был зажат пакет с логотипом магазина. Внутри, завёрнутая в хрусткую бумагу, лежала его самая большая авантюра последних лет. Оставалось только самое сложное. *** — Что ты натворил? — с порога начал Ханамия, ставя портфель на пол. Он придирчиво оглядел накрытый в гостиной стол, просканировал Теппея с ног до головы и прищурился. Теппей тихо вздохнул. Нужно было догадаться, что свечи, музыка и полумрак посреди рабочей недели наведут на подозрения. — Я соскучился, — честно выдал он. Хочешь убедить в чём-то Ханамию, начинай с правды, это он за много лет совместной жизни уяснил крепко. — Ну, предположим, — Ханамия сложил руки на груди и склонил голову на бок. — Однако ты не набрасываешься на меня прямо у двери, а устраиваешь танцы в лучших традициях сопливых ромкомов. Ты даже надел мою любимую рубашку, хотя сам терпеть её не можешь, я точно знаю. Теппей потеребил воротник мерзкой оливковой рубашки — бывают же такие унылые цвета! — и тихо рассмеялся, глядя на Ханамию. Не то чтобы он не рассчитывал, что его раскусят. Однако то, что Ханамия справился с этим так быстро, по непонятной причине успокоило. Тот ведь мог и подыграть, случалось и такое. Тогда Теппей мучился бы часами, не зная, как начать разговор о главном, а Ханамия наблюдал бы за его терзаниями и тихо ржал про себя. — Я хочу заключить с тобой сделку, — всё ещё улыбаясь, сказал Теппей. Глаза напротив заинтересованно блеснули. — Ах, какой опасный ход, — негромко ответил Ханамия, широко ухмыляясь. Он прошёл в гостиную и, поддёрнув штанины, сел на подлокотник дивана, закинув ногу на ногу. Тёмно-серая ткань оголила светлую щиколотку с едва заметным пушком. Теппей залип на тонкой полоске кожи, и ухмылка Ханамии стала хищной. — Что же ты хочешь предложить, мой бесстрашный миньон? — Равнозначный обмен, — ответил Теппей и потянулся за шампанским. То, что Ханамия при всей его жёсткости и эксцентричности обожал сладкое вино с пузырьками, умиляло до невозможности. — Сходи в спальню. — Хм-м-м, — Ханамия вздёрнул голову и глянул из-под ресниц, в задумчивости проводя пальцами под подбородком. Больше всего на свете Теппею сейчас хотелось втянуть эти пальцы в рот, целовать, облизывать бусины суставов, нежно покусывать. Позволить этим пальцам сомкнуться на своей шее... Чёрт побери, он действительно соскучился! В последнее время у них обоих был слишком напряжённый график. Он глубоко вдохнул и задержал дыхание — терпение. Уж если играть, так до конца. — Хорошо, — внезапно согласился Ханамия, хлопнул себя по коленям и резко встал. — Посмотрим, что там у тебя за оффер. Персики не забудь. — Как можно, — хмыкнул Теппей, провожая его взглядом. Воцарилась тишина. Было слышно, как трещит шампанское вокруг опущенной в бокал персиковой дольки, как на площадке открываются и закрываются двери лифта. Из спальни не доносилось ни звука. Теппей замер, не шевелясь. Время шло, а Ханамия всё не появлялся. На нервах опустошив свой бокал в один заход, Теппей отошёл к окну и начал пересчитывать огоньки окон в доме напротив. Ну, во всяком случае, Ханамия не выскочил из спальни с гневными воплями, это уже что-то да значило. Правда, не исключено, что прямо сейчас он разрезает платье мечты на мелкие кусочки… Хотя нет, не в его стиле. Но почему так долго? Он же не уснул там?.. — Ты в таком долгу, что за всю жизнь не расплатишься, — прошелестело позади насмешливое. Макото умел ходить бесшумно, когда это было нужно. Теппей повернулся и почувствовал, как дрогнули колени. В пах плеснуло жаром, в ушах зашумело, а в горле пересохло. Он вслепую потянулся за бокалом, и Ханамия тихо, бархатно рассмеялся. Он явно видел Теппея насквозь, видел его желание и нетерпение, видел и издевался, отчего восторг усиливался десятикратно. Он был так прекрасен, что Теппей готов был упасть на колени и осыпать поцелуями его ноги, одна из которых виднелась в глубине проклятого разреза. Платье смотрелось на Ханамии как вторая кожа. Оно ластилось к ногам, обнимало бёдра, чуть более широкие, чем обычно бывают у мужчин. Ворот был маловат и впивался в плечи, сдавливая кожу. Это почему-то заводило до чёртиков. Пушистое боа лежало на плечах, щекотало скулы, смягчало острую линию ключиц. Стоило Теппею чуть-чуть перевести дух и взять себя в руки, как Ханамия игриво подмигнул ему и повернулся спиной. Пустой бокал выпал из рук и покатился по столу. Голая спина мягко сияла в приглушенном свете, словно Ханамия её чем-то намазал, и вырез заканчивался аккурат над расселиной между ягодиц. Чуть ниже, и это было бы развратно, хотя даже самое отвязное порно не возбуждало Теппея за жизнь так, как это идеально выдержанное платье. У Ханамии была восхитительная задница, выпуклая и округлая. Теппей мог кончить просто наминая эти сочные половинки, целуя их, прикусывая, притираясь лицом. Стоило Ханамии выйти из душа без полотенца, и мозг Теппея переставал служить своему хозяину. Но то, как текучая, таинственно мерцающая ткань облегала этот роскошный зад, было лучше любой наготы. Теппей одновременно видел всё — контур ягодиц, намёк на впадинку — и не видел ничего. Он подошёл ближе и накрыл рукой правую ягодицу. Мягкая, тёплая ткань приласкала ладонь. Мышцы под пальцами напряглись. Теппей склонился и втянул воздух, едва касаясь носом изгиба между шеей и плечом. Пахло пряно и сладко. — Что же ты сделаешь в обмен, ума не приложу, — пропел Ханамия, подставляя шею под поцелуй. — Всё, что хочешь, — прошептал Теппей, задевая губами нежную кожу в дразнящем недопоцелуе. — Всё, что хочешь, Макото. — Я запомнил, — выдохнул тот и крутанулся на пятках, разворачиваясь. Его глаза азартно блестели, и Теппей пожалел, что не купил в пару к платью ещё и туфли. На языке стало сладко от одной мысли об изящной ступне в плену жёсткой лодочки. — На стул, — прозвучало резкое. Теппей, пересиливая себя, попятился назад, развернул стул и рухнул на него. В голове пульсировало так, словно его внезапно настиг приступ гипертонии. Горло перехватывало, на висках выступил пот. Ладони едва не чесались от желания немедленно коснуться, смять, прижать. Ханамия повёл плечом, переступил с ноги на ногу, и платье пришло в движение — по лёгкой юбке побежала рябь, ткань натянулась, обозначив бугор члена под животом, край ворота сильнее вдавился в плечо, вырез разошёлся шире. Теппей прерывисто вздохнул и положил руку на член. — Не смей, — тихо, но грозно сказал Ханамия. Пришлось вернуть ладонь обратно на бедро. Крохотная полуулыбка стала ему наградой. Ханамия отошёл чуть дальше, щёлкнул выключателем, и свет из прихожей разлился за его спиной, придав образу некоторую драматичность. Словно Ханамия не красовался дома перед любовником, а выступал на травести-шоу в свете софитов. При мысли о Макото на сцене под взглядами сотен глаз внутри шевельнулась неуместная гордость и в то же время — что-то дикое, собственническое. Этот парень в платье был божественно хорош, но это был его парень, Теппея, и больше ничей. В битве между желанием похвастаться и жадностью победила последняя. — Мне интересно, как же ты до этого додумался, — Ханамия шёл к нему медленно, лениво, внахлёст переставляя свои умопомрачительные ноги, словно модель на подиуме. Не то, чтобы Теппей видел так много моделей, но от экранов в торговых центрах невозможно было скрыться. — Случайно, — выдохнул он. — Я просто увидел… Шаг — и в вырезе показалась голая нога, тёмный шёлк стёк по обе стороны бедра, приласкал нежную кожу, как Теппей жаждал делать сам. Он осёкся, сдавленно застонав, и протянул руку. — Что увидел? — Ханамия остановился, не дойдя пары шагов, закинул один конец боа за плечо и развернулся. Он еле заметно двигался, и на спине проступали мышцы, такие неуместные в обрамлении блестящего шёлка, но от этого лишь более крышесносные. Пушистый хвост боа щекотал лопатку. — Увидел эту тряпку и решил, что мне она пойдёт? Лукавый, опасный взгляд через плечо полил сознание Теппея бензином, а краешек насмешливо изогнутых губ — поджёг. — И я не ошибся, — хрипло ответил Теппей, дёрнувшись вперёд. — Сидеть! — отрезал Ханамия, не оборачиваясь. — Иди сюда, — прошептал Теппей, и к нему наконец повернулись лицом. — Макото, иди ко мне. Ханамия широко улыбнулся, продолжая своё неторопливое шествие, в полумраке комнаты влажно сверкнули зубы. Подойдя вплотную, он требовательно протянул руку и, опершись о ладонь Теппея, поставил ногу на стул. Перед глазами оказалось скульптурно вылепленное колено, и Теппей прижался к нему губами, исступленно целуя, свободной ладонью оглаживая икру. Он мял мышцу, ощущая пальцами упругое сопротивление, сладкое движение живой силы под кожей. Ханамия приподнял ногу и накрыл ступнёй член Теппея поверх штанов. Потёр, надавил, пошевелил пальцами, выбивая хриплый рык. — О, как ты хочешь, — шепнул насмешливо, скользнул ладонью под затылок, царапнул ногтями шею, и Теппей вскинулся, глядя в бесстыжие чёрные глаза. Граница между радужкой и зрачком стёрлась, Ханамия беспрестанно закусывал край нижней губы, морща нос, словно ощерившийся волк. Его лицо было восхитительно хищным, почти яростным — так всегда бывало, когда он чрезмерно возбуждался. Внезапно Ханамия убрал ногу и отстранился, одним стремительным движением перекинул боа с себя на Теппея и перекрутил концы у самого кадыка. Горло опасно перетянуло, дышать стало сложно. Несколько перьев оторвались и неспешно поплыли вниз. — Дрочишь на меня в бабских тряпках, а, Киёши? — прошипел Ханамия ему в лицо, опершись коленом о стул между его ног. — Страдашки по традиционным отношениям покоя не дают? Найди себе какую-нибудь конформную пиздёнку и наряжай в платья её. Я ведь не держу тебя. От нехватки кислорода голову повело сильнее. Теппей дёрнулся вперёд, сжал член Ханамии под гладким шёлком, сильно и жадно. Тот вскрикнул, разжимая пальцы, и вцепился в плечи Теппея. Прогнулся, подаваясь в ладонь, запрокинул голову. Теппей широко лизнул длинную шею, обхватил рукой, притягивая ближе, чтобы соприкоснуться лбами, поцеловать пухлые губы. — Я тебя держу. Я держу, Макото, и никогда не отпущу. Член под платьем был горячим, налитым. Теппей прошёлся ладонью с шеи вниз по голой спине, по выпирающей лопатке, огладил бок и, нащупав разрез, залез под юбку. Прохладная ягодица легла в ладонь, и Теппей застонал от нетерпения. Для того, чего ему хотелось, их поза была довольно неудобной. — Раздвинь ноги, — шепнул он в прикрытое короткими прядями ухо. — Чтобы я раздвинул ноги, тебе придётся постараться, — жарко выдохнул Макото ему в шею, и Теппей рванулся, приподнимая его под ягодицы. С болью, прострелившей колено от этого манёвра, можно было разобраться потом. Сгрузив свою строптивую любовь на диван, Теппей потянул вверх подол платья, оголяя подтянутый живот и чуть влажную промежность. О крепкий член хотелось тереться лицом, хотелось ласкать губами покрасневшую, спелую головку, заполнить рот её терпким вкусом, резким, как сам Макото. Теппей сосал, и в глазах темнело от давления на стенки горла, от несдержанных стонов над головой, от того, как Макото тянул и беспорядочно дёргал его за волосы. Теппей отстранился и потянулся за смазкой, лежавшей на столике. Пользуясь этой заминкой, Ханамия подскочил и встал коленями ближе к краю дивана, широко разведя бёдра и опершись локтями на спинку. Подол платья собрался тёмной лужей у его левого колена. Макото прогнулся — откровенно и доверчиво. Его поясница блестела от выступивших капелек пота. Внутри Теппея что-то дрогнуло и запело: ему было больно заниматься любовью на коленях, и в отличие от самого Теппея, Макото никогда не делал скидки на обстоятельства. Даже в горячке неудовлетворенного желания он помнил о Теппее. За одно это хотелось заласкать его до бессвязных, исступленных криков. Он был такой узкий и горячий. В первые месяцы их совместного проживания Теппей запросто мог развести его на секс где-нибудь на кухне, между первой и второй чашкой утреннего кофе. Макото даже не приходилось растягивать тогда — он всё время был раскрытый, готовый, жадный до члена. Они были студентами, и между ними не стояла работа, бесчисленные встречи, нескончаемые пациенты Теппея и докучливые клиенты Макото. Всё время, оставшееся после учёбы и сна, они трахались, и это было восхитительно. Сейчас же приходилось подходить к делу более обстоятельно. Целовать дрожащие бёдра, терпеливо тянуть и ласкать языком требовательно сжимающуюся дырку, слушая льющиеся с любимых губ ругательства. — Киёши, мать твою, хватит! Просто выеби меня, сколько можно… А-а-а! — Тише, тише, Макото, ты слишком тугой, будет больно. Господи… Ты так сжимаешь… Как же я хочу тебя… Он кричит, когда Теппей входит. Кричит и подаётся назад, вопреки чувству самосохранения, сжимается сильнее, а у самого из глаз текут слёзы, так что приходится стирать их кончиками пальцев. Макото на вкус как море, бурное и безжалостное, и Теппей тонет, с каждым рывком погружается всё глубже и глубже, так что вес воды ложится на грудь и рёбра сжимает от слишком большого давления. Ему хочется кричать и плакать от того, как всего много, как хорошо ему сейчас. — Да, вот так, ещё… Ещё! Чёрт, да! — рычит Макото. Теппей крепче сжимает пальцы на его талии и трахает до звёзд перед глазами, до звона в ушах. Круглая задница бьётся о его бёдра с влажными, громкими шлепками. Теппей наклоняется и забирает в кулак сочащийся смазкой член, сжимает его в такт своим толчкам, и Макото длинно стонет, подмахивая. — Макото, ты невозможный, господи, такой сладкий, мой, единственный, люблю, люблю, — Теппей по-звериному жадно лижет его влажную шею, прикусывает у плеча, и Макото еле слышно шепчет его имя, прежде чем тонкое тело пробивает дрожь. Его колотит и выламывает, будто в приступе эпилепсии. Первые пару раз Теппей всерьёз пугался силы оргазмов Ханамии, но сейчас лишь крепче обнимает его. Экстаз подчиняет Макото себе без остатка: тот смотрит пустыми глазами, жадно хватает ртом воздух, конвульсивно сжав пальцы, и дрожит, дрожит... Теппей толкается беспорядочно, ловит вибрации чужого наслаждения и кончает в крепко сжимающуюся задницу. Ладонь влажная от семени. Теппей лениво вытирает её о собственное голое бедро, и Ханамия презрительно фыркает. — Уделаешь обивку, чистку оплатим из твоей зарплаты. — Не обеднеем, — отмахивается он и целует Ханамию в плечо. Теппей лежит на диване, а Ханамия лежит на Теппее, и это самый прекрасный вечер из всех, что у них были за последние полгода. Это счастье — просто лежать, чувствовать на себе вес Макото, перебирать его влажные волосы, целовать в макушку. — Хорошо, возможно, не такая ужасная была идея, — ворчит Ханамия ему в грудь, обдавая тёплым дыханием сосок, и Теппей с удивлением понимает, что несмотря на усталость, не против пойти на второй заход чуть позже. — Ты был прекрасен, — честно отвечает он, и Макото самодовольно фыркает. Теппей в восторге от его завышенной самооценки. Свечи на столе почти догорели, а света из коридора не хватает, чтобы разогнать мрак. Они лежат в уютной темноте. Платье валяется на полу бесформенной кучей, и Теппей мысленно делает пометку отнести его в химчистку. Может быть, оно им ещё пригодится. — Если что, я помню про сделку. Ты мне должен, — Ханамия упирается подбородком ему в грудь, глядит самодовольно, и у Теппея от счастья поджимаются пальцы на ногах. — Я же сказал: всё, что захочешь. Подтянувшись повыше, Макото ловит губами его губы. А через неделю Теппей находит в спальне чулки и подвязки. Определённо, его личная жизнь не может стать лучше.