твоя фамилия? наша.

      Такой же скучный и однообразный день как и все остальные.        Внутри всё серо и тускло, но на лице широчайшая улыбка, а голова, подобно машинному болванчику, постоянно кивает новым посетителям. «Благо, завтра выходной», — думает Чонгук, регистрируя очередного гостя, въехавшего в гостиницу, на ресепшене которой он работает.       Голова немного гудит из-за надоедливой фоновой мелодии, проигрывающейся в холле. Шея, откровенно говоря, устала и затекла.       Чонгук не запоминает лица. Он открыл в себе эту способность практически сразу, как устроился сюда на работу. Вот он вроде бы смотрит человеку в глаза, видит его черты лица, одежду, но стоит опустить голову к компьютеру образ тут же стирается из головы.       Время близится к обеду, а очередь даже не планирует заканчиваться. Он тоскливо поглядывает на настенные часы, показывающие время в разных точках земли, и искренне завидует тем, кто живет на Аляске, ведь у них время уже девятый час, и они наверняка укладываются спать.       На стойку перед ним ложится еще один паспорт, на этот раз в цветастой обложке, и парень встает со своего места, чтобы поздороваться с клиентом.       Но так и замирает в полусогнутом состоянии.       Молодой человек в незастегнутом коричневом пальто, бежевых брюках с заправленной в них белой рубашкой. На подбородке спущенная чёрная маска. — Здравствуйте, — тише, чем обычно здоровается Чон, и садится на свое место, так и не получив ответ.       Взгляд холодный и равнодушный. Парень молча протягивает ему свой паспорт, и Чонгук расстраивается, стараясь всеми силами держать стандартное выражение лица. «Не помнит меня, наверное», — размышляет он. — «Или намеренно забыл…».       А вот Чонгук хранит это в своей памяти. События десятилетней давности помнятся практически также ярко, как если бы они произошли вчера.       Они жили в маленьком городке, в котором люди не слышали о слове «толерантность», а если и слышали, то не знали его значения. Крошечный мирок погруженный в состояние серости и апатии. Здесь люди не думают о будущем, ведь прекрасно понимают, что у большинства из них его попросту нет.       Их познакомил общий друг, и Чонгуку этот взрослый милый мальчик сразу же показался интересным и привлекательным. Он долго бегал за ним хвостиком, а на: «Чимин-хён, давай дружить?», получил в ответ скомканное: «Я не хочу быть тебе просто другом».       Поцелуи в ночной темноте за домом, редкие трепетные касания, как бы невзначай, и наполненные чувствами взгляды. Чувствами, которым Чонгук боялся дать волю.       Чимин украл его неловкий первый поцелуй, сидя на лестнице, ведущей на чердак. Украл его девственность. Хотя вернее сказать, младший сам её ему подарил. Их первый раз был на жестких простынях, с поглаживаниями сухими руками, практически без единого звука, ведь всегда есть шанс быть услышанными.       Шёпот на ушко поздним вечером о том, как же сильно он его любит, длительные объятья и ласки везде-везде, пока родителей нет дома.       Они так жаждали этой любви, так были зависимы от неё, что держались друг за друга, превозмогая все трудности и обстоятельства. Но самолет не полетит, если одно из крыльев будет пробито.       Любить — как нечто запретное.        К несчастью, Чонгук всегда был правомерным гражданином.       Они расстались так некрасиво, так громко. С разбитыми посудой, губой и сердцем. Преисполненный обидой Чимин исчез из его жизни не попрощавшись. Чонгуку пришлось учиться жить без него.        Первые несколько лет было сложно, в первую очередь, представить кого-нибудь на его месте. Затем, все мечты свелись к тому, чтобы встретиться с парнем и сказать ему банальное «прости». Он женился, и вскоре развелся, потому что, как оказалось, связать жизнь с нелюбимой девушкой — тяжело, а видеть сны про горячо обожаемого мальчика, просыпаясь при этом с совершенно другим человеком — невыносимо. Оказалось, что быть правильным — не равнозначно быть счастливым.       Делать нечего. Прошлое должно оставаться в прошлом, не так ли?       У Чонгука на душе кошки скребут. Он берёт документы и заносит одну руку над клавиатурой, чтобы вбить его данные в базу, но вдруг цепенеет. Фамилия: Jeon. Имя: Jimin.       Перед глазами всплывает картинка, как они лежали посреди огромного, но, к сожалению, не безграничного поля, на расстеленном замаранном пледе. Чимин целовал его пальцы, шепча сквозь них несбыточное: «Чон Чимин», а Чонгук хихикал, и касался губами его щеки, вторя: «Пак Чонгук». Это детская шутка, парни понимали, что выйти друг за друга замуж здесь они точно не смогут. А заглядывать в будущее ещё дальше не хотелось. «Он замужем», — понимает младший.       Их гостиница совсем рядом с аэропортом, и недавно прибыл самолет из Америки. Сейчас, у него регистрируются по большей степени люди, прибывшие оттуда. Оттуда, где однополые браки разрешены.       Поднимает глаза, но натыкается на чёрные перчатки, скрывающие наличие кольца. «Наконец-то, он стал счастливым», — он проглатывает ком, образовавшийся в горле.       Этот парень бережёт его, и даже переехал с ним в Америку, чтобы зарегистрировать брак. Уверенность в завтрашнем дне — то, чего так не хватало Чимину, когда он был с ним. Теперь у него есть это. А ещё, по воле случая, есть фамилия «Чон», которую старший скорее всего поначалу недолюбливал из-за событий в прошлом.       Парень тем временем недовольно стучит ногой по полу, и Чонгук ускоряется. Отдаёт ему ключ от номера, желает приятно отдохнуть. Второй никак не реагирует, только забирает паспорт и карточку и быстрым шагом уходит.       Чон смотрит ему вслед и понимает, что когда-то родной человек сейчас смешается с толпой и они расстанутся, теперь уже точно навсегда.       Имеет ли он право вновь появляться в его жизни после того, как подпортил десять лет назад столько крови и нервов? Нет, конечно.       Но извинения горят на кончике языка, и он под возмущенные возгласы очереди покидает своё рабочее место. Идёт быстрым шагом, иногда срываясь на бег, по пути встречая коллегу, которого суматошно просит: «Пожалуйста, замени меня ненадолго, буду должен». Тот конечно сначала пребывает в состоянии шока, но затем смято соглашается и идёт к стойке, где одна истеричная женщина уже кричит, чтобы вызвали администратора. — Простите, можно вас? — ещё не переключившись с официального лексикона, просит Чонгук, нагоняя парня у лифта.       У Чимина рот видимо суперклеем склеен, ведь он поворачивается с наигранно пренебрежительным взглядом и совершенно молча. — Возможно ты меня не помнишь, я — Чон Чонгук. — ему ещё никогда не было так стыдно представляться. — И что ты хотел, Чон Чонгук? — ядовито передразнивает Чимин. — Пригласить тебя в кафе. — старший никогда не разговаривал с ним так грубо. Но тут стоит отталкиваться от худшего — разговаривает, и уже хорошо. — Зачем? — Что? — такого вопроса он не ожидал. — Зачем?! — Чимин звучит зло. Прошло много лет, но не прошла обида. — Я занят. Через столько времени рассчитывать на что-то — глупо. Не думал, что у меня за это время уже могла появиться семья? — Ну… — Чонгук совсем теряется. — встретиться. — Зачем? Ты сделал мне больно. — упрямо талдычит старший, настойчиво глядя в глаза. — Возобновить дружбу… — его не дослушивают.       Чимин ядовито смеётся, а затем разворачивается и кидает через плечо, вкладывая в слова максимум презрения: — Я никогда не хотел видеть тебя в качестве друга, Чон Чонгук.       Не дожидаясь ответа, парень двинулся вперед, надеясь как можно быстрее покинуть это место.       Ступор младшего проходит через долю секунды, и он кидается вдогонку. Пытается ухватить Чимина за ладошку, сопровождая это символичным: «Постой!», но спотыкается и резко дергает руку вниз. Он смотрит на перчатку, лежащую в собственной дрожащей руке, а затем поднимает взгляд наверх.       Пять коротеньких пухлых пальчиков, с аккуратными ноготками. Кольца нет. — Извини, — Чон протягивает так некультурно вырванную вещь, и Чимин забирает её, возвращая на место. — Могу я спросить тебя?       Старший глубоко дышит, раздувая ноздри. Он не готов услышать этот вопрос. Никогда не был готов. — Ты сменил фамилию, потому что… — Да, потому что. — перебивает тот. — Это всё? — Нет, — Чонгук делает шаг вперёд, и внутри радуется тому, что Чимин не отходит. — Я настаиваю на нашей встрече. Не в качестве друзей. — Для чего это, Чонгук? — парень переходит на более неформальный тон, но говорит так, словно ему не хватает воздуха. — Ты никогда не верил в нас. Не хотел бороться. — Я очень жалею об этом, — выдыхает младший.       То, что он сейчас скажет так спонтанно и не вовремя, но, чёрт возьми, у него было несколько лет на то, чтобы обдумать всё: чувства, цели и смысл. Все эти три понятия у него неуклонно означают «Чимин». — Я очень скучал, и прости, что говорю это так. Я люблю тебя.       Чимина словно током прошибает. Он вздрагивает, а глаза начинают блестеть от наплывающих слёз. — Т-ты… — он смахивает слезинки. — Ты не можешь вот так вываливать на меня это.       Сколько лет он пытался убить в себе эти чувства? Искоренить, разорвать и закопать глубоко-глубоко. Дышать вдали от Чонгука было так сложно, но он приучал себя к его отсутствию, строил все заново. Серьёзные отношения не получались, а все партнёры на одну ночь подозрительно внешне походили на парня из родного городка. И вот сейчас, стоило последним трём словам вылиться наружу из его рта, Чимину опять так больно. То, что он похоронил, сейчас вылезает обратно, прямо как в фильмах про зомби, которые так нравились младшему. — Я понимаю, но… Прошу: дай мне ещё один шанс. Дай нам ещё один шанс.       Парень прячет лицо в руках, его плечи трясутся, в душе бушует ураган. Внутри Чона так же происходит борьба, и Чимин ему вроде как посторонний человек, и он не должен сейчас подходить и обнимать его, не должен прижимать к собственной ноющей груди, не должен зарываться носом в пахнущие цветами волосы. Но он видит, а главное чувствует — это его Чимин, а значит, что всё остальное неважно. — Я столько раз делал это. Столько надеялся. — между всхлипами выдавливает старший, не шевелясь, ведь тело словно оцепенело — Чонгук никогда не обнимал его при таком большом количестве народа. — Прости, прости, Чимин, пожалуйста, мне так стыдно…       Тот поднимает голову с раскрасневшимися глазами и тихо шепчет, боясь, что вот-вот его оттолкнут: — Тут столько людей… — Я знаю, я знаю, Чимин. — Чон делает хватку крепче. — Мне всё равно. — Всему миру не угодишь, да и не нужно. Это была его самая большая ошибка: боясь общественного осуждения, он не заметил, как потерял самое важное. — Ты не можешь говорить про любовь, прошло столько лет, мы изменились. Я больше не тот знакомый с соседней улицы. — Чимин волнуется, что сейчас делать попытку построить отношения заново — заведомо неудачная идея. — Я понимаю, и хочу узнать тебя нового. Я больше не отпущу тебя, слышишь? Если ты согласишься на свидание, я добьюсь того, чтобы ты полюбил меня снова.       Старший в себе не уверен, не уверен в ситуации. Хочется добавить «и в Чонгуке», но смотрит в тёмный зрачок, обрамленный шоколадной радужкой, что светится от любви, надёжности и твёрдости, и язык не поворачивается сказать: «Дай мне время подумать». Если они встретились снова, несомненно — это судьба.       Он никогда не сомневался, что Чонгук — его счастливое будущее. Да вот только сам младший заставил его в этом усомниться.       И он хочет дать ему этот шанс. Даже если на подкорочке сознания понимает, что он может не оправдаться.       Этого не произойдёт. — Я согласен. — Чимин утыкается носом в мягкую ткань рабочей рубашки, от которой пахнет вкусной туалетной водой.       Да, может они и изменились в чём-то. Чонгуку еще предстоит узнать, что Чимину перестал нравиться Человек-Паук, а старшему, что у Чона выявилась аллергия на мёд. Но что бы там ни было, они так и остались двумя зашуганными мальчиками, которые так сильно нуждаются друг в друге.       На них сейчас смотрят десятки, если не сотни любопытных глаз. У кого-то в них прослеживается умиление, а кого-то отвращение и нелестные высказывания. Но как же плевать. Единственные глаза, которые ему небезразличны умиротворенно прикрыты, пока длинные ресницы на них подрагивают.       Однажды, Чимин обязательно расскажет ему, как в порыве отчаяния, с полным ощущением того, что ему харкнули в душу, он идёт в ЗАГС. «Я так мечтаю о твоей фамилии», — говорил он в розовые губки парня, и получал сухое «Это невозможно, дурашка» в ответ. «Возможно», — говорит он из настоящего, и сам свой тогдашний порыв объяснить толком не может. Но и не жалеет о нем ни на секунду.