Обернуться

Однажды ты обернешься, а ее больше не будет. Мужчина сгорбился над старым письменным столом, освещаемый лишь слабым пламенем свечи. Уставшие глаза прикрыты, тяжелую голову подпирала ладонь единственной руки, ее огрубелые пальцы сжимали поседевшие и отросшие волосы. Бледные губы сжаты в тонкую полоску, глубокие морщины расписали его уже немолодое лицо, влажные дорожки скупых слез уже подсыхали на коже. Деревянные стены родового поместья впервые не давили на него. Давило другое. Одиночество. Не было слышно привычного мягкого говора жены, ее легких шажков, ее тихого смеха. Не было видно ее ярких глаз, сверкающих летним солнцем, копны цветных волос, прилежно спадающих на плечи. Не слышен был запах ее цветочного шампуня и персикового крема для рук. Только лишь тяжелые капли осеннего ливня тарабанили в стекло окна. Сквозняк, проникая сквозь щели стен, гулял по коридорам, завывая и заставляя дрожать и пригибаться к тающему воску пламя свечи. Сверкала молния, грохотал гром, содрогая поместье. Ветви старого ясеня напротив неприятно скрипели по стеклу. Саске медленно открыл тяжелые веки глаз и устремил взгляд в темноту ночи перед собой. Слепая ночь. Не видно даже огней фонарей напротив. Снова протяжно завыл ветер, и пламя трусливо сжалось. Мужчина все еще прислушивался в надежде уловить слабое и родное: - Саске-кун, - за спиной. Жалкой надежде не суждено сбыться, он знал. Когда-то ему сказали: «Однажды ты обернешься, Учиха, а ее не будет. Вместе с ней исчезнет твое последнее пристанище, исчезнет последнее живое в тебе, исчезнешь ты». Кто сказал ему это? Мужчина не помнил. Да и вряд ли этот человек остался жив после таких слов. Но горечь в том, что он был чертовски прав. Обернувшись, Саске впервые не увидел свою жену. Он слишком привык к ней, оказывается. Хотя глупо вообще было отрицать это. Сакура всегда была рядом. Там, где не было Наруто или сенсея, была она с глазами-огнями, спрятанными под литрами слез. Там, где его окружала тьма, был лучик света в виде коротких воспоминаний с ней. Там, где ему было холодно, согревали ее слова. Казалось нерушимой правдой то, что, как только Саске обернется, Сакура будет за его спиной. Даже, если его сердце перестанет биться, она сожмет его в ладони и запустит вновь. Даже если глаза потухнут, она поделится светом своих. Даже если тело вдруг охлодеет, ее тепла хватит и на двоих. И если кровь вдруг застынет, она с легкостью вольет ему свою. Сакура всегда была ему опорой, в надежности которой он никогда бы не засомневался, и силой, которой порой ему не хватало. Сакура всегда была его рассветом, прогоняющим тьму и холод души, освещающим далекий путь. Сакура была песней его израненного сердца, его слезами, его чувствами и его любовью. Сакура была ему всем – другом, женой, матерью его ребенка и, главное, домом и семьей, которых ему всегда не хватало. Почему? Почему она так резко ушла? Саске вновь открыл веки глаз и посмотрел на жалкую бумажонку. Хотелось ее сжечь в этом дрожащем, как его сердце, пламени свечи. Но он не мог. Не мог настолько предать жену, поэтому лишь слепо смотрел на сухой текст, роняя скупые слезы и вспоминая ее улыбку. Свидетельство о смерти – последнее, что осталось от Харуно Сакуры. *** Сидя на своей кровати, Сарада не понимала, как это, когда мамы нет. Такого не могло быть. Это все неудачная шутка. Мама не могла бросить ее вот так с отцом наедине с болью и пустотой. Это ложь. Мама не могла умереть. Все это жалкий фарс. Мама жива. Вот, подождите, дочь обернется, и ее мама окажется за спиной. Да? Ведь так не бывает, чтобы любимой матери не было… Она всегда рядом. Почему же пусто за спиной? Лишь ночная темнота опустевшей комнаты на их съемной квартире, и шум ливня за окном. Сколько Учиха здесь сидела? Достаточно, чтобы спина затвердела. Ее глаза горели пламенем, но это не заботило ее. Проведя ладонью по махровому покрывалу, она зажмурилась. Мама подарила ей его еще лет в семь. Мягкое и теплое, им было приятно укрываться зимними ночами. Девочка укуталась им и сейчас. Алые горящие глаза сильно выделялись на фоне белого лица, что делало ее похожей на призрак. Еще и отросшие черные волосы словно стекали по ее плечам и лицу. Девочка обняла колени, положив на них подбородок, и смотрела прямо - на фотографию, сделанную два года назад. Самую новую из стоящих. Мама обнимает серьезную ее, держащую жилет джонина. В ее зеленых глазах столько гордости за единственную дочь, а она так недовольна. Ведь отец снова не вернулся. Сарада сморщилась, и новые горячие слезы потекли по ее щекам. Отец всегда был дороже. Он был чем-то в роде идеала. Недоступного и непостижимого. А мама? А мама просто рядом. Она приготовит, уберет, поддержит, проводит в Академию, купит новый кунай и просто будет. Маме можно устроить истерику по поводу отца или еще чего глупее, ее можно обвинить в том, что она постоянно на работе, не уделяет дочери время, ее тренировками можно пренебречь – ведь медик не так важен в бою. Девочка сжала голову руками и глухо завыла. Дура. Такая дура. Постоянно ругая Боруто за его отношение к отцу, она забывала про свою мать. Забывала, что эта женщина вырастила ее одну. Протащила на своих плечах вместе с погрязшей в грязи репутацией клана. Отстроила и восстановила целый квартал, чтобы ей и ее детям было где жить. Работала до рассвета, чтобы у нее была хорошая форма. Отдавала все, постоянно забывая о себе. Она была великой женщиной. Сильной, независимой от мужчины, гордой и любящей. Вот, кто должен был стать ее идеалом, примером для подражания. Женщина, что прошла самую страшную войну, что вынесла море смертей, что боролась с самой смертью за жизнь для других, что в одиночку создала семью и что сделала для целого мира. Сотни детей, осиротевших и потерявшихся, были благодарны ей. Ведь именно Харуно Сакура помогала им оправиться. Тысячи людей были благодарны ей за их или родственников спасение. Ведь именно Харуно Сакура билась за их жизни. И только самые близкие – муж и дочь – почему-то забыли поблагодарить ее. Почему-то были уверенны, что она должна всегда быть рядом. И теперь, когда ее не стало, рухнуло все. Дом вдруг стал безжизненным и холодным. Фотографии просто картинками, ее вещи - какой-то иллюзией. Первое, что девочка взяла, это один из двух ее браслетов. Простые. Даже не серебряные. Тяжелые и толстые словно наручи, навсегда лишающие ее воли. Но мама их любила и не снимала. И Сарада наконец поняла почему. На внутренней стороне было выгравировано: «С любовью повсюду!» - мамин девиз, не дающий забыть о смысле ее жизни. Иногда Сараде казалось, что внизу, на кухне, брякает посуда или скрипит деревянный пол. Вдруг включился телевизор, зашелестели старые свитки, начала свою работу стиральная машинка и мама запела.

Посмотри на ласточек, свивших гнездо под самым краем крыши! И в дождливые, и в ветреные дни Родители снуют по небу туда-сюда. Все ловят мошек, чтоб прокормить свои деток.

Мама пела нежно и приятно. И Сарада часто подпевала ей в ответ, будучи совсем крохой.

Посмотри, как курочка кормит цыплят! Ко-ко-ко-ко-ко-ко – так она сзывает своих детей В уголке двора и в поле Корм найдет – и сразу зовет своих деток. (Традиционная японская песня)

Под этот куплет они часто пританцовывали, смешно припевая «ко-ко-ко…». Мама часто кружила ее и подкидывала в воздух, а она громко смеялась. Так всегда было в ее детстве и даже юности. Мама не могла убираться или готовить без легкой песни. Но все эти звуки были иллюзией. Здесь из живых существ была лишь она, иногда освещаемая вспышками молний. Песни очень давно затихли. И в доме была мертвая тишина. - В-в уголке двора и… в-в поле, - дрожащим голосом Сарада запела. – Корм найдееет – и сраазу позовет своих д-деток… Ко-ко… - остановилась, сдерживая новый приступ боли, - ко… Шмыгнула носом, вытерла слезы, которые, впрочем, полились лишь с новой силой, и глубоко вздохнула, подняв лицо к потолку. Там до сих пор висела искусственная веточка сакуры. Женщина прицепила это, когда дочь сильно болела, чтобы она знала, что мама всегда рядом. Так она и осталась висеть, покачиваемая легким сквозняком. Сарада долго смотрела на нее, легко улыбаясь. Хотелось дотянуться, и она даже потянула руку, но потолок был высок. Почему-то вспомнилось, как мама белила его. С косынкой на голове и огромным валиком она стояла на табуретке и медленно закрашивала его в белый. Тогда у нее были длинные волосы, повязанные в слабенький низкий хвост. Тогда они только переехали сюда. Никто бы не поверил, но жили они бедно. Отец никогда не интересовался, сколько им нужно, а гордая Сакура не просила больше. Сарада помнила, что мама работала много, чтобы обеспечить их. Может, у Сарады не было суперкомпьютеров или новых моделей телефонов. Но у нее всегда была чистая одежда, отличная форма и надежное оружие. А также еда в холодильнике и крыша над головой. Еще раз вздохнув, девочка встала на покачивающиеся ноги и пошла в комнату матери. Она была совсем крохотной с одной лишь кроватью, комодом и старым письменным столом, за которым она работала. Остановившись в проеме, Сарада обвела помещение взглядом. Любимые ее цветы давно завяли и засохли. Мама купила их как раз в тот день, когда они собирались с отцом на задание. Впервые папа разрешил ей пойти вместе с ним, но с условием – они долго не вернутся. Сараду это не пугало, поэтому она и согласилась, а вот мама отказалась. Здесь у нее были госпиталь, детский дом, которым она наравне с Кабуто руководила, и ученики. Она не могла все это оставить. - Я буду ждать вас, - сказала она тогда ей, погладив по волосам. – Вон, цветы купила, чтобы одиноко не было! Так они и ушли на два года, а когда вернулись, ее уже не стало. Сарада знала, что она захоронена на их семейном кладбище, что навсегда доказывает ее принадлежность к клану Учиха. Она знала, что вместе с ней был похоронен один из браслетов, старый протектор, с которым она прошла войну, кулон в виде цветочка, подаренный ей ее отцом и матерью – дедушкой и бабушкой Сарады, обручальное кольцо и маленькая поделка, сделанная руками единственной дочки. Уходя из этого мира, Сакура забрала немногое, но самое ценное для нее. А вот Сарада с ней даже не попрощалась. Пройдя в комнату, она присела на кровать. Твердая. Мама любила спать именно на такой, хотя может снова отдавала все для дочери. Сарада уже не понимала. Вновь обвела комнату тяжелым взглядом и остановилась на столе. На нем стояла коробка. Нахмурившись и подойдя ближе, Учиха лучше рассмотрела ее. Обыкновенная, из-под обуви черная коробка под толстым слоем пыли. На ней бумажка – записка. Девушка тонкими пальцами взяла ее и отряхнула, вглядываясь в потускневшие строки: «Дорогие мои,       Знаю, что не смогу дождаться вас. Простите. И, наверное, много слов лишь наскучат вам, поэтому напишу коротко. В банке есть счет, я открыла его для тебя, моя взрослая девочка. Мы всегда жили в бедности, и я мечтала, что однажды ты сможешь купить все, что ты бы хотела. Теперь это наконец случится. А в коробке я оставила единственное, что могла, - воспоминания. Я верю, что они будут дороги вам, хоть вы это никогда и не признаете даже себе. Я всегда была счастлива с вами. И пусть мы не попрощались – это неважно. Важно одно – я люблю вас и даже после смерти буду рядом. Пусть в воспоминаниях, в эмоциях, но рядом.       Люблю и целую тысячи раз,       Ваша мама». Вот, губы снова задрожали и рыдания начали душить. Стон вырвался из-под ее губ, и девочка сжала тунику, зажмурив вновь горящие глаза. Ложь. ЛОЖЬ! Не бывает так. Не может, мама умереть. Не может ее оставить. Не нужны ей были деньги, хоть миллионы. Не нужны ей были воспоминания в коробке. Ей нужна была мама, которая всегда улыбалась и цвела. И тем не менее, она открыла коробку, едва найдя в себе силы. Сразу мелькнул кулон – такой же цветочек сакуры, что был подарен ее родителями. Только другой – темнее, с красными прожилками. Этот был сделан для нее. Не задумываясь, Сарада сразу надела его на шею. Следом были кассеты с записями ее детства и книга. Увесистая и толстая. На твердой обложке был нарисован герб клана Учиха. Девочка медленно открыла ее и вздрогнула. На первой же странице была фотография – растрепанная и красная мама, которая широко улыбалась и плакала, рядом совсем молодой отец, тепло усмехающийся, в его черных глазах девочка впервые видела слезы, и сверток на их руках, откуда торчала крохотная ручка. На обороте короткая запись – «Наша первая встреча!». - Мама… - Сарада вновь присела на кровать. Она впервые за день улыбнулась, листая последний ее подарок. И страницы, обклеенные фотографиями или исписанные ее почерком, возвращали ее к ней. Словно сейчас она вновь ее обняла и согрела, вновь над ухом заиграла песня. – Я тоже люблю тебя… *** Умирать было страшно. Угасать с каждым днем – еще страшнее. Впервые Сакура встретилась с главным своим врагом лицом к лицу. Она чувствовала холодное дыхание старухи-смерти за своей спиной, видела отблеск ее косы в своих резко поседевших волосах и злую усмешку в потускневших глазах. Они постоянно сталкивались на войне. Бились за жизнь, перетягивая на себя веретено человеческой судьбы. Не сочтите за хвастовство, но у Сакуры Харуно побед было намного больше. Великий медик не боялся взглянуть в пустоту глазниц лица-черепа. Но не сейчас. В ее дрожащих руках уже нет былой силы и собственного веретена. В них осталось лишь перо, которым будет дописана последняя книга и последнее письмо. Сорок лет стало для нее пределом. И подумаешь сорок? Вся жизнь впереди. Какая седина? Какие морщины? Сакура, соберись! Но она не может. Печать на лбу давно забирала все годы. Еще девочкой юной совсем она не боялась этого. Жизнь непозволительно долга, а на войне силы нужны. Тогда ей казалось это равным обменом. Но сейчас, на границе целой жизни, ей вдруг стало страшно. С ней остался лишь верный враг и такое преданное одиночество. Лишь цветы шелестели на подоконнике и играл фоном старенький телевизор. Дети давно выросли, выпорхнули из деревни в поисках собственного пути. Все дети были ей родными. И маленькая кроха Сарада, так похожая на отца, и даже клонированные Учихи, которые наконец обрели настоящий дом и преданно оберегали его. Она была счастлива за них. Сейчас с ней из живых была лишь верная подруга. Вечная соперница Ино, что бойко встречает ее слабость и старость. А Яманака злится, так сильно злится на Саске, Сараду, на эту жизнь, что бросили ее подругу в таком важном для нее бою. Она честно пытается ухватиться за веретено, потянуть на себя, сразиться за жизнь для нее, но не может. Руки хватают пустоту. Последние строки книги Ино дописывает за нее под ее угасающий хриплый голос, роняя обильные слезы на тонкие листы. А подруга, чьи глаза стали так мудры, улыбается, сидя в кресле и полуслепо смотря перед собой. До сих пор Яманака не верит, что за каких-то два года ее почти что сестра так угасла. Сакура чувствует, что этот день станет последним для нее. Она уже не может пошевелиться, поесть и даже выпить глоток воды. Она не говорит и не слышит, лишь видит перед собой тьму пустых глазниц. Бывший шиноби дергает рукой, подзывая подругу, чтобы та наконец проводила ее в последний путь. Они заранее все уже оговорили. Ино горестно вздыхает, с легкостью поднимает истлевшее тело и садит в кресло, которое затем выкатывает на улицу. Сакура готова поклясться – она снова чувствует дыхание ветра, согревающее тепло солнца и шелест родных деревьев. Они едут медленно, провожаемые лишь холодным взглядом Смерти за спиной. Тяжелые слезы срываются с бледных глаз Ино, падая в рыхлую землю. Она не может поверить, что это последний их совместный путь. Они слишком долго были рядом, чтобы расстаться так рано. Они медленно доходят до места, старого поля с огромным деревом посредине. Здесь Сакура провела детство, кусочек юности и даже в зрелости часто приходила сюда. Здесь она гуляла с Ино, сюда приводила дочь, бывала часто и просто одной. Яманака перекладывает ее к корням древнего дерева и отходит, замерев недалеко. Сакура чувствует твердость коры спиной. Дерево старо, как и она сама. Лучше места и не найти. Она вдыхает утренний воздух и улыбается, принимая неизбежное. Смерть приходит со спины, чтобы не закрыть собой последнее сокровище людей – воспоминания, которые женщина видит перед собой. Вся жизнь протекает ручьем перед ней. Женщина вспоминает всех, и сердце сжимается от боли. Сарада и Саске сейчас далеко, может в другом измерении. Но она спокойна за них. Дочь с отцом, а отец с дочерью. Они долго к этому шли. Сакура знает, они любят ее, хоть и не говорят это даже себе. Поэтому легко прощает их за это свое последнее одиночество, за проигранный бой. Растить одной дочь было тяжело. Смотреть в ее укоризненные глаза – еще тяжелее. Но она справилась. Она вырастила прекрасного шиноби, сильную куноичи и будущего Хокаге. Сакура всегда будет гордиться Сарадой. Сложно было и восстановить целый квартал. Но и это получилось. Сакура откладывала в стройку все деньги, отправляемые мужем. И теперь квартал зажил снова. Там есть дом как для ее девочки и мужа, так и для клонов Шина. Нелегко было вернуть свет в душу Саске. Но, видя, как он был счастлив с дочерью или как улыбался, будучи дома, женщина понимала, что и это получилось. Маленький мальчик обрел давно потерянное - свою семью. Слезы тихо стекают с кожи, падая в высокую траву. Старуха уважает женщину, дает ей умереть легко. Ино буквально слышит ее последний вздох и шум капель слез, бьющихся о стебли травы. Глазами она видит ее последнюю минуту, и как ослабевшее тело мякнет, как взгляд покрывается льдом. Она не сдерживает рыданий и крика, давно пора. Горько плачет навзрыд и воет в деревьях, падает во влажную траву, закрывает лицо руками. И вопит вместе с собственным сердцем, что разрывается в груди. *** Почему именно он? Этим вопросом он задался, как только увидел силуэты отца и дочери у кромки леса. Рассказать о смерти его жены представлялось невозможным. Еще больше пугало смотреть на повзрослевшую девочку, которая еще не знала, что такое потеря. Легкий ветерок трепал серые волосы, Какаши глубоко вздохнул. Смерть Сакуры стала еще одним ударом для него. Она и Ино скрывали от него до последнего. И от Наруто тоже. На того было еще страшнее смотреть. Наруто до сих пор не понимает, как упустил смерть своей подруги. Порой он спрашивает, где она, ведь давно ее не видел. Тогда Хатаке или Нара напоминают ему вновь, и голубые глаза Узумаки снова темнеют от горечи. Они бы сделали все, чтобы спасти ее. Еще бы хотела она этого спасения. Хатаке злился на Саске. Он лучше всех знает, что за путь прошла Сакура, чтобы вернуть его к свету. Он должен был быть благодарен, а не уходить на два года и забирать единственное, что держало Сакуру на плаву, - дочь. И ладно бы какой-то год или полгода, что лучше. Но два года и четыре месяца!? И теперь Какаши Хатаке вынужден сказать им, что они опоздали. Опоздали проводить единственного близкого им человека в иной мир. И теперь их ждет лишь пустой дом, слой пыли и засохшие цветы. А также воспоминания, вечно угасающие с каждым годом, и тяжелые встречи с надгробием. И, конечно, много слез и боли. Когда Саске и Сарада подошли, Какаши вздохнул еще раз. Это стало еще тяжелее. Девочка, которая уже девушка, стала совсем похожа на мать. Отросшие волосы и сверкающие глаза напоминали Сакуру в юности, когда они вместе только начинали жить после войны. Она только устроилась в госпиталь, где сразу же начала подниматься по карьерной лестнице наверх. Вечно весенняя Сакура всегда поднимала ему настроение после тяжелой работы. Иногда он провожал ее домой, если вдруг удавалось закончить смены вместе. Какаши по-отцовски любил свою ученицу и никогда бы не подумал, что она уйдет раньше него. - А где мама? Снова работает? – усмехаясь, спрашивает Сарада, бегло осмотрев Шестого Хокаге и вырывая его из тяжелых воспоминаний. Он выглядел еще более уставшим, и его глаза теперь напоминали грозовые тучи, которые вот-вот сойдутся на небе над деревней. Морщины еще глубже прорезали лицо, спина сильнее сгорбилась под весом всей боли. Саске было немного страшно видеть его таким. Он напоминал Наруто, который под вечер работы не узнал бы даже свою жену. - Мамы больше нет, - тихо говорит Хатаке, ловя два непонимающих взгляда черных глаз. Саске даже вздрогнул, задумавшись о причине столь усталого вида своего сенсея. И его слова показались ему лезвием куная, который вдруг рассек горло. – Почти полгода назад Учиха Сакура умерла… Она похоронена на вашем семейном кладбище. – Какаши со вздохом заканчивает и протягивает Саске свидетельство, пытаясь не смотреть на них. Он чувствует телом то напряжение, раскалившее воздух между ними. Видит боковым зрением, как красным сверкнули девичьи глаза, но она все еще не верит. Хотя не доверять Шестому повода у нее не было. А затем трусливо растворяется в дымке, больше не в силах сдерживать и свою боль. Снова у того монумента. Монумента, который стал памятным для всех его потерь. Сзади громыхнуло. И остается гадать – совпадение или природа сопутствует человеческим эмоциям. Впрочем, это ли важно… *** Дождь лил уже второй день. Теперь их деревне было не так далеко до Скрытой в тумане. Светлые волосы неприятно липнут к лицу, женщина лишь морщится, откидывая их на спину. Но они снова, с порывами осеннего ветра, вьются у глаз. Непривычно короткие, едва достающие острые плечи, теперь мало заботили Яманака. Сильно похудевшая и бледная она стояла у ее надгробия, не обращая внимания на ливень, льющий так, что дышать было сложно. Иноджин лишь горестно вздыхает рядом со сгорбленной матерью, которая теперь едва доставала его плеч. За эти полгода она так угасла. И ни муж, ни сын ничего не могли сделать. Лишь молча наблюдали, как дрожащие руки отрезают густые волосы, как вечно прямая спина сгибается под весом боли и вины, как яркий блеск в глазах тускнеет, подобно осеннему небу. Младший Яманака тоже грустит и стыдливо роняет слезы у могилы Сакуры Учиха. Было время и он чунином брал у нее какие-то уроки, взамен помогая ей с делами в ее госпитале. Он безгранично уважал эту великую женщину, чьи глаза цветом подобным траве никогда не увядали, а короткие волосы, которые так ей шли, летали за ней. Она никогда не сидела на месте. Иноджин помнил ее именно такой – резкой, бойкой, шумной и безгранично любящей свою работу и детей, которых воспитывала. Но вечность тосковать по мертвым нельзя. Иначе и они утянут тебя куда-то туда – в невиданные живыми места. - Мама, - он тихо выдыхает, и медленно поворачивается к женщине, - идем домой. Яманака же мотает головой, сгорбившись словно цветы на могиле от ежедневного дождя. - Сакуру-сан больше не вернуть, - сморщившись, говорит он, как ему кажется, такие грубые слова. – Стоя здесь каждый день под дождем, мы не вернем ее. Никто ее не вернет. Нам остается лишь жить дальше, улыбаться новым рассветам и любоваться закатами. Оберегать воспоминания и копить новые, чтобы потом встретиться где-нибудь на небесах и болтать, попивая зеленый чай с лимоном. Сакура-сан бы хотела этого, мама, - он аккуратно обнял ее, - хотела бы, чтобы ты жила и смеялась как прежде, чтобы не угасала, продолжала любить. Молчание снова встало между ними. Казалось, что женщина далеко в себе, и не слышит слов единственного сына. Лишь, вцепившись костлявыми пальцами в ворот пальто, стоит и смотрит в пустоту бледными глазами. - Мы всегда были вместе, - дрожащим голосом вдруг произнесла она. – Две маленькие девочки. Она и я. Мы росли... Вместе становились шиноби… женами и матерями. А теперь ее нет… Я-я не знаю, как мне теперь жить дальше без нее… Я бы хотела… Хотела бы вновь улыбнуться рассвету, почувствовать тепло солнца и, наконец, отпустить ее, - Ино прижимается к сыну, обнимая того в ответ. – Но тогда я предам ее. - Нет, - твердо сказал Иноджин, мотнув головой. – Отпускать своих друзей – не предательство, а единственное, что мы сейчас можем. Сакура-сан будет лишь рада, что ты смогла это, смогла жить дальше, без боли. Женщина снова надолго замолчала. От сына шло тепло. Ино уже и забыла каково обнимать своего уже такого взрослого мальчика. Дождь все лил, и ветер неприятно был холоден. Также мерзко было и в душе, и на сердце. Сзади высились новые отстроенные дома древнего клана, так и не утратившие своего мрака. Вокруг пятнами торчали другие надгробия. Не самое лучшее место для нее, но оно такое верное. Яманака вдруг присаживается и оглаживает мокрую фотографию. Сакура здесь привычно широко улыбается. Сможет ли она отпустить подругу? И простит ли она ее? Ей на мгновение чудится, что женщина на фотографии вдруг улыбается шире, сверкая глазами. И Ино замирает, сжав губы. Игра разума, ей ли не знать. Старые далеко зарытые воспоминания прорываются, искажая собой реальность, подобно гендзюцу. Но… Она слышит ее смех, привычный глупый возглас и такое родное «Ино-свинина», и Яманака вдруг понимает, что Иноджин прав. - Пойдем… А, то папа будет волноваться, - Ино поднимается на ноги, оборачивается к могиле спиной и впервые искренне улыбается дрожащими и синими от холода губами. Не сразу, но она отпустит подругу, больше не держа ее в их мире, а отпустив туда, где нет боли, где сейчас ее место. А потом они встретятся и поговорят еще за мисочкой мороженого о своих резко повзрослевших детях и целой прожитой жизни. Она в последний раз оборачивается на могилу и видит, как самый маленький цветочек, вдруг расправился и потянулся к небу… *** Они в гнетущем молчании поднимались на невысокий холм к ее могиле. Саске крепко держал черный зонт, чтобы дочь не промокла, а она бережно обнимала цветы – белые лилии. Капли дождя шумно тарабанили по ткани зонта, отвлекая от тяжких мыслей. Они не сразу решились заявиться к ней, сжираемые виной, и все же любовь к этой женщине привела их к ней. Саске впервые боялся увидеть темно-серое каменное надгробие, ведь это навсегда поставит точку в судьбе его жены. Вокруг целым морем были видны старые могилки. Все ухоженные и прибранные. Саске и Сарада не сомневаются – дело рук Сакуры. Они долго петляют между ними, пока не находят нужную. Она немногим отличается. Лишь здесь больше свежих цветов и только здесь есть фотография. Сарада сразу опускается и кладет букет, шмыгает носом и кулаком смахивает горячие слезы. Больше нет надежды, что это какая-то шутка, наказание для них. Теперь мама навсегда уходит из их жизни, оставаясь лишь ярким напоминанием в душе. Вставая на дрожащие на ноги, девочка покачивается. И Саске легко придерживает ее за локоть, Сарада благодарно кивает. Мужчина долго смотрит на фотографию жены, в голове прокручивая, как музыкальные пластинки, тягостные воспоминания. В памяти всплывают дни, когда он генином подолгу стоял напротив могил родителей в одиночестве, шмыгая носом и всем сердцем ненавидя брата. Сколько же, оказывается, прошло лет. А он и не заметил… Краем уха Саске слышит, как тихо всхлипывает Сарада, и вдруг понимает. Теперь перед могилой он стоит не один. Почему-то только сейчас осознает в полной мере, что у него есть дочь, родная кровь, а за спиной в ранее мертвых домах горят живые огни. И пусть живущие лишь носят их герб и так мало принадлежат к их крови, но они здесь, за его спиной. Он теперь не одинок. Глаза снова щипает, но Саске широко и так искренне улыбается, обнимает дочь, прижимая ее к себе. Она такая же низенькая, как и Сакура. И вряд ли станет выше. Сарада же после легкого недоумения обнимает отца в ответ и тоже легко улыбается. Слезы, обжигая кожу, падают и сливаются с холодом дождя. Но мужчина улыбается. В голове бьется одна лишь мысль – он не одинок. И это запускает его сердце вновь и заставляет воспоминаниям политься подобно ручью. Саске вдруг понимает, что мир так огромен, а он так мал. Его странствия вдруг кажутся такими неважными. Учиха понимает, важно лишь то, что сейчас он стоит здесь с дочерью, что здесь его дом. И он больше не покинет его. Больше не уйдет. Весь его мир теперь – одна лишь ее фотография на каменном надгробии. А Сарада клянется себе, что станет сильнее и лучше, чем знала ее мама. Клянется, что не забудет ее песен и тепла, не усомнится в ее воле и силе. Впереди ее ждет собственный путь, и, когда она вернется, ей не будет стыдно посмотреть на фотографию и сказать: «Я дочь Харуно Сакуры». *** С холма открывался прекрасный вид на поместье. Огромный особняк главы клана находился, как ни странно, на самом краю квартала. Его изогнутая крыша с темной черепицей лишь немного виднелась из-под розовых крон цветущих сакур. Ее отец усеял этими деревьями почти всю местность здесь в память о своей жене. Сарада и не возражала – она любила эти деревья. Они ассоциировались у нее с домом, с матерью. Вокруг же виднелись уже дома поменьше для других ее родственников, пусть и весьма условных. Где-то мелькали люди, подобно муравьям. Но Сарада их почти не замечала, смотря куда-то сквозь - на дальний горизонт, за который уже начало заходить солнце. Ветер трепал ей длинные волосы, повязанные в два легких низких хвоста, и белый плащ за спиной. От усталости она прикрыла черные глаза, под которыми симметрично расположились короткие морщины, делая ее так похожей на дядю. Прошло уже целых тридцать лет после ее смерти. - Мама! – детский голос оторвал ее от тяжелых размышлений. Еще совсем маленькая девочка вцепилась крохотными ручками в белый плащ. Темно-зеленые глаза лучились искренней добротой, а сама она скромно улыбалась. Женщина усмехнулась и потрепала ее по розовым волосам, сказав: - Идем, бабушка с дедушкой уже заждались нас, - Сарада берет ее за руку, и они вместе спускаются с холма вниз. Она приходит сюда часто, даже несмотря на вечные командировки и работу. Почти всегда берет и детей. Хотя старший сын, как и средний, которые уже закончили свое обучение, уже давно не приходят. Они истинные Учиха – гордые и вечно закрытые в себе. А вот дочь была так похожа на ее мать, что у Сарады часто наворачивались слезы. Уже сейчас ее девочка мечтает быть ирьенином, и Учиха искренне верит, что она станет таким же величайшим медиком, как и ее бабушка. Впереди уже виднелась сгорбленная спина ее отца. Он сильно исхудал и постарел, отросшие волосы были повязаны в низкий хвост, глаза закрывала повязка. Саске давно отдал их дочери, даже не сразу согласившись на искусственные. - Дедушка! – весело воскликнула девочка, сразу же обняв некогда величайшего шиноби. - А-а, - Саске широко улыбнулся, прикоснувшись пальцами к ее высокому лбу, как делал всегда. – И Девятый Хокаге здесь? – он хитро усмехнулся, повернув лицо к дочери. - Пап, ну я же просила так не называть себя! – нахмурилась Сарада, уперев руки в бока, копируя старую привычку его жены. Мужчина лишь посмеялся, вновь отворачиваясь к ее могилке. Сарада легко улыбнулась, подошла ближе и присела рядом с отцом, также безмолвно устремив взгляд вперед. Легкий ветер трепал ее длинные волосы, сзади шелестели розовые деревья, и солнце медленно заходило за горизонт, а отец с дочерью привычно сидели в тишине, мысленно возвращаясь в далекие времена. Иногда им казалось, что между ними садится и Сакура, широко улыбаясь и напевая легкую песню. И тогда ветер утихал, и солнце замирало на небосклоне.