Полуденный морок

Был августовский полдень, удачная охота минувшей ночью и теряющийся в знойном мареве горизонт. Пыльная дорога петляла через луга и изумрудные бамбуковые рощи, уводила в бескрайний, дикий простор, где над душистым океаном трав разливалась безоблачная лазурь. Сюэ Ян скучающе жевал колосок, рвал на ходу полевые цветы и дарил даочжану лохматые букеты с застрявшими в них бабочками и озорными улыбками. Синчэнь ловил его руку, переплетал горячие, измазанные цветочным соком пальцы со своими, изящными и прохладными, отчего-то заливался краской, к которой Сюэ Ян ухитрился подмешать пару смазанных поцелуев. От жары мысли в голове плавились, растекались бестолковыми кляксами; он думал о даочжане, о душном халате, липнущем к телу, голову кружил смолистый запах пижмы и пленительный изгиб приоткрытых губ. Он не выдержал, утянул за собой в буйные заросли, торопливо развязывал пояс на белоснежном ханьфу, разводил полы и гладил шелковистые голые плечи, приникая к нежному бутону губ. Изумлённый вздох Синчэня утонул в глубоком, пьянящем поцелуе, и он обмяк в руках Сюэ Яна, дав уложить себя в траву, нависнуть сверху и коленом развести бёдра, стянутые тонким слоем хлопка. Видно, солнце совсем напекло голову, потому что ему еле удалось стряхнуть с себя внезапное сладковато-туманное наваждение. — А-Ян! — его запыхавшийся смех зазвенел серебристо-синей россыпью диких колокольчиков, а тонкие пальцы накрыли губы Сюэ Яна — ещё один поцелуй, и он точно сдастся, позволит взять себя вот так, на глазах у далёкого, безбрежного неба и летнего солнца. — Даочжан, — вторил Сюэ Ян ему в руку, щекоча кожу жарким шёпотом; весь горячий, будто раскалённый, он словно сам был солнцем. А его луна отвернула прекрасный лик и замотала головой, отмахиваясь от жгучих лучиков-поцелуев. Волосы у Синчэня растрепались, и в шелковистых прядках запутались сухие былинки и пушистые колючки, прилипли к чистой белой ленте, что струилась в густой траве. Сюэ Ян поймал его за подбородок, игриво лизнув в ладонь — Синчэнь громко ойкнул и тут же отдёрнул руку, словно обжёгшись. Не успел спохватиться, что попался на Сюэ Янову хитрость, как тот уже вновь впился в него: цепко и совсем не нежно, словно спешил откусить от луны лакомый кусочек, пока та вновь не скрылась в тучах. Но никаких туч не было и в помине, просто он ещё не привык к тому, что больше не нужно красть и отвоёвывать, что ему дадут всё, что ни попросит. Вот только просить Сюэ Ян тоже не умел, поэтому навалился на Синчэня и решил, что хочет его здесь и сейчас, а тот пусть отбивается, сколько влезет. Синчэнь что-то замычал в поцелуй, пытаясь свести бёдра и вырвать запястья из чужой хватки, но Сюэ Ян держал крепко: он всё же был заклинателем, и силы в его руках крылось достаточно, чтобы равняться с даочжаном, который и противился-то не всерьёз. — Нет… А-Ян, ты что? — неуверенно зашептал Синчэнь, когда Сюэ Ян наконец оторвался от него и тяжело задышал в губы. — А вдруг кто увидит? "Тогда этот кто-то останется без глаз", ухмыльнулся про себя Сюэ Ян, а вслух лукаво предложил: — А ты кричи погромче, тогда никто и не подумает подойти. Синчэнь красиво зарделся, раздувая тонкие ноздри, и возмущённо фыркнул ему в лицо: — Посмотрим, кто будет кричать, когда я вымою c мылом твой гадкий рот! — Ах, даочжан, — горло защекотали смешинки, а щёки — спутанные волосы Синчэня, когда Сюэ Ян наклонился к его уху, почти касаясь губами. — Если у меня такой гадкий рот… — он коротко лизнул нежную мочку, а рукой нагло забрался под нижнюю рубаху Синчэня и огладил плавный рельеф рёбер. — Почему тогда тебе так нравится со мной целоваться? М-м? Кожа под его ладонью была гладкая, дивно бархатистая. Сюэ Ян легонько ущипнул торчащий сосок, расплываясь в улыбке от того, как Синчэнь вздрогнул и тихо ахнул, схватив его запястье; но вместо того, чтобы скинуть руку со своей груди, только прижал крепче. Так приятно было наблюдать, как ему и хочется, и колется. — А мне, даочжан, — низко, чарующе протянул Сюэ Ян, обволакивая сладким, как даочжановы конфеты, голосом, — мне нравится, как ты краснеешь от моих слов, — он легко коснулся его приоткрытых, влажных от слюны губ, чуть прикусил нижнюю острым клычком — Синчэнь обожал, когда он так делал, — от моих поцелуев. — Бесстыдник ты! — хриплый смех Синчэня задрожал на кончиках его пальцев, и Сюэ Ян хитро прищурился: — Зато твой бесстыдник. — Мой… Правда? Вместо ответа Сюэ Ян осыпал его шею летучими поцелуями-укусами, вылизывая забившуюся жилку и выступающий кадык, уткнулся носом между ключиц и утробно заурчал, как довольный кот. "Твой, только твой". — И ты тоже мой, — он поднял блестящие глаза на Синчэня, который смущённо заулыбался и нежно провёл ладонью по его волосам. — Поэтому я прямо здесь тебя трахну. — А-Ян! Прежде, чем Синчэнь успел сказать ещё хоть слово, Сюэ Ян заткнул его собственным ртом и нащупал между ног приятную выпуклость, выдающую с головой, как сильно тот «возражал». Он мягко погладил сквозь тонкую ткань, и Синчэнь томно выгнулся, застонал ему в губы и невольно развёл бёдра, чем Сюэ Ян тут же воспользовался, спешно распустив завязки и стянув с него штаны. Синчэнь вздохнул, неловко развалившись на широком ханьфу — совсем голый, застенчиво краснеющий и невозможно соблазнительный, как самая изысканная сладость во всей Поднебесной. При свете ясного солнца он выглядел совсем иначе, чем в полумраке похоронного дома, где его красота, подёрнутая туманно-лиловой дымкой густых сумерек, казалась совсем эфемерной, неземной и недосягаемой, и Сюэ Ян больше щупал, чем смотрел. Сейчас же его даочжан был ослепительно прекрасен, так, что Сюэ Ян непременно отвернулся бы — если бы сумел оторвать влажно-бессмысленный, совершенно очарованный взгляд. Как часто он засматривался на Синчэня, когда тот выбирался из сумрачно-затхлых стен "погреться на солнышке". Сюэ Ян лениво ворчал, но каждый раз плёлся следом — чтобы увидеть, как в золотисто-тёплых лучах наливаются нежным румянцем бледные щёки даочжана, как искрятся солнечные зайчики в его волосах, как приоткрываются мягкие, ласковые (он это на себе узнал) губы, вдыхая душистый аромат лета. Но тогда он любовался невинно, разве что ненавязчиво касаясь его руки или срывая с губ мимолётный поцелуй. А таким распалённым, чувственным, уже готовым отдаться, несмотря на все его ужимки, при свете дня он видел Синчэня впервые. — Красивый, — пробормотал Сюэ Ян себе под нос, но даочжан услышал и расплылся в польщённой улыбке. Он вдруг протянул руку и провёл пальцами по его щеке, очертил плавный контур губ и фыркнул, когда Сюэ Ян игриво лизнул подушечку пальца. — Как бы я хотел тоже тебя увидеть, — тепло улыбнулся ему Синчэнь. — Мой А-Ян наверняка ещё красивее. "Ох, не рад бы ты был меня видеть, даочжан", кольнула гадкая мысль, но Сюэ Ян её тут же отогнал, залившись звонким смехом. — В сто раз! И хорошо, что не видишь, даочжан, иначе снова ослеп бы, как пить дать! — Верю, верю. Сюэ Ян поймал его руку и поцеловал изящное запястье, а затем — каждый палец по отдельности, старательно вылизывая. Когда рука у даочжана заблестела от слюны, Сюэ Ян выпустил её изо рта и скользнул ладонями между ног, широко разводя бёдра, с которых ещё не сошли прежние бледновато-багровые метки. И никогда не сойдут, пообещал про себя. Синчэнь хоть и не видел их, но мог почувствовать, отыскать на ощупь, надавить и поморщиться от мимолётной боли, помечтать о том, кто их ему оставил. В мыслях Сюэ Яна даочжан мечтал исключительно о нём, когда оставался один, а сам Сюэ Ян — о том, как однажды, вернувшись в похоронный дом, незаметно проскользнёт в их спальню, где застанет даочжана, который, распахнув полы ханьфу, будет выстанывать его имя и насаживаться на собственные пальцы. Какие сладкие это были фантазии. Ещё слаще было воплощать их в жизнь. Сюэ Ян притянул ладонь Синчэня к его же входу: — Давай сам, даочжан. Приготовь себя для меня. Синчэнь закусил губу и послушно сунул в себя палец, сразу добавив и второй. Оба вошли легко — такой он был растянутый, растраханный, что Сюэ Ян ощутил, как между ног налился жаром и тяжестью собственный член, требуя его. Всегда только его. Он скинул с себя мокрый халат, и беспощадное солнце тут же закололо спину и плечи, а сухие травинки впились в голени. Он их едва чувствовал, поглощённый одним лишь Синчэнем. Как заворожённый, глядел, как тот трахал себя пальцами, стонал так порочно, так прекрасно, выгибался от удовольствия и запрокидывал голову. Покрасневшая головка подрагивала в такт его движениям, выдавив густую белую капельку. — Ну всё, хватит, — выдохнул Сюэ Ян, хватая его за запястье. — Мне не хочешь оставить? У Синчэня уже всё опухло и блестело от слюны, словно только его и ждало. — Бери. И Сюэ Ян взял: быстро и грубо, заполняя собой его восхитительную мягкость, впивался пальцами в бёдра и приникал к его лицу, рвано целуя. В воздухе пахло Синчэнем, торопливым сексом и горечью полевых трав — всем, что он любил, и о чём кроме него самого знал лишь его даочжан. Не разобрать, кто из них кого заставил кричать; наверное, оба. На луговом просторе каждый стон звучным эхом катился по изумрудным волнам, исчезая где-то на горизонте, между небом и землёй, и Сюэ Яну казалось, что он тоже куда-то уносился, и парил, и растворялся в лазурной синеве, и с оглушительным звоном рухнул прямиком на девятое небо — вместе с Синчэнем. В Синчэне.

***

Никто так и не появился, да и кому тут было ходить? Сюэ Ян развалился под боком у даочжана, обвив его руками и закинув ногу на липкое бедро. Было ужасно жарко и мокро, а ещё так хорошо и лениво — ему бы весь день лежать рядышком с Синчэнем, медленно целоваться и вплетать ему в волосы цветы из рассыпавшихся букетов. А потом морщить нос и вредно дёргать за блестящие на солнце прядки, как будто это Синчэнь был виноват, что он занимался всякими глупостями и лез к нему с девчачьими нежностями, как Слепышка. Да, всё это было из-за Синчэня: и сердце трепыхалось, и член стоял, и туман клубился в мыслях. Сюэ Ян решил, что обязательно отомстит — потом когда-нибудь. А сейчас хотелось глядеть в далёкое небо и никуда не спешить, потому что дом его не ждал. Дом уже был с ним рядом.