Сто десять ударов в минуту

Паника новой волной накрывает и не даёт сделать короткий вдох, чтобы переждать шторм. Шторм в сердце, в голове, в собственном сознании. Кажется, будто земля уходит из-под ног, и тело вот-вот рухнет в пустоту, в небытие, где, по сути, можно обрести покой, но Хосок барахтается от этого лишь сильнее, утопая уже в болоте безумия. Он ощущает, как начинает задыхаться. Тягучая жидкость, подобная дёгтю, заполняет лёгкие. Но ни дёгтя, ни любой другой жидкости в ротовую полость Хосока не поступало. Слёзы пеленой застилают глаза и предательски падают на пол. Парень опирается о стену плечом, не способный сделать жалкую пару шагов до кровати в спальной. Ему думалось, что он сам справится. Сбоку послышался хлопок двери и следом копошение. До него доносится приглушенный знакомый голос. Хосока будто вынимают из-под толщи воды наполовину, и он делает несколько коротких вдохов. Тёплые, слегка шершавые ладони касаются щёк Хосока, пелена слёз постепенно уходит с глаз, катясь по щекам, и перед ним предстаёт растрёпанный Кихён. Он стоит перед ним на коленях, в расстегнутой куртке, из-под которой виднеется черная футболка, не переобутый. Выглядит тот до жути испуганным и обеспокоенным. — Хосок-и, дыши, милый, я здесь. Чего же ты так? Давай, любимый, всё хорошо, — Кихён старается не тараторить, чтобы не сеять ещё большую панику. Нежно гладит старшего по волосам, спускается рукой по скуле, повторяет свои движения как в замедленной съемке. — Кихён… — Ш-ш-ш. Кихён двигается ближе к Хосоку, присаживаясь, берёт его дрожащую руку в свою, огладив тыльную сторону ладони большим пальцем, и нервно прикусывает губу. Кихён касается чужой рукой своей грудной клетки. Там, где часто бьётся сердце. Вторая рука сама потянулась к груди Хосока и до того осторожно прикасается тёплой ладонью к ней. Кадык старшего дрогнул, ощущая сильное биение двух сердец в унисон. — Дыши со мной. На «раз» делаем вдох, на «два» — выдох. Давай. Ли заглядывает в глаза напротив и находит в тёмных омутах спасение. Кихён первый вдыхает полную грудную клетку и демонстративно выдыхает, не отрывая взгляда от Хосока, и ждёт, когда старший сделает то же самое. У Хосока внутри всё жжётся от первого глубокого вдоха, будто лёгкие царапают ржавыми гвоздями. Хриплый выдох вырвался сразу. Рука Кихёна, держащая его собственную на противоположной вздымающейся груди, сжала её в приободрительном жесте, так же продолжая делать дыхательное упражнение вместе с ним, которое всегда помогало. Несколько минут прихожую с потёртыми кофейными обоями заполняло тяжелое сопение Хосока и успокаивающий, почти убаюкивающий голос Кихёна, окутывающий с головы до пят. Голова Хосоку уже не казалась такой тяжелой, а ощущение липкой материи на нём перестало присутствовать вообще. Только сейчас, когда мысли собрались в своеобразную кучу, под светом тусклого светильника Ли заметил, как Кихён устал. — Сколько? — Хосок сам не пытался считать, сколько ударов в минуту успело сделать его сердце в ходе самого ненавистного ему процесса нервной системы и организма в целом. Голова была пустая. — Сто десять. Кихён устало лишь улыбается, зная, что так он успокоит и себя, и Хосока. Присаживается ещё ближе, кладя голову на широкое плечо своего парня. Руки теперь сцеплены в крепкий замок, а грудные клетки у обоих поднимались равномерно, в один такт. — Хорошо, что я к тебе шёл, предчувствие было нехорошее. Теперь у меня ощущение, что пробежал кросс на три километра за минуту, — Кихён не зло смеётся, опустив взгляд на их сцепленные руки и разглядывает их с любовью. Тревога отступила, отголосками её остались покалывающие кончики пальцев. — Извини за это, правда теперь думаю, что нам стоит съехаться… Я ведь… Договорить старшему не удаётся: его мягко поворачивают к себе за подбородок и оставляют нежный поцелуй на губах. Потом хаотичные поцелуи остаются на щеках, кончике носа и в конце концов, Хосок обнимает Кихёна за талию, обвив её руками в кольцо, прижавшись к его груди и внимает спокойный стук сердца. — Если ты хотел сказать про переезд, то я почти собрал чемоданы, — Кихён решил вернуться к щепетильному вопросу, который он поставил Хосоку ещё после его первого приступа, и увлеченно массирует кожу головы Хосока. Тогда Кихёну показалось, что его собственное сердце встанет в горле и не посмеет забиться снова. Хосок отстраняется от любимой груди, от чего на ней Кихёну стало неприятно прохладно и поднимает устало заинтересованный взгляд. — Тебе хочется нянчиться со мной? — Может, ты тот ещё ребёнок, а ещё и дурачок немного. Если ты думаешь, что можешь предо мной встать таким непобедимым и идеальным бойфрендом, который справляется со всем сам и принимает руку помощи только в экстренных ситуациях, то нет, спасибо, распишите. Голос предательски дрогнул. Внутри всё сжалось у обоих, они почувствовали. Хосок заметно напрягся, его всё ещё немного потряхивало и изменение ритма кихёновского сердца его беспокоил. — Кихён-и… — Я ведь с тобой до последнего удара сердца, Хосок. Неважно: твоего или моего, — он поднял голову вверх, не давая слёзам потечь из глаз и тихо шмыгнул. — Я буду разделять с тобой любое твоё состояние и любить независимо от того, есть ли у тебя приступы панических атак или нет. Я, черт возьми, люблю тебя. Всего. Ты — моя душа. Мой соулмейт, в конце концов. Лицо Кихёна оказалось зажатым между двумя ладонями Хосока. Красные от невыплаканных слёз глаза смотрели пытливо на лицо напротив, ожидая ответа. — Прости меня за мой эгоизм, пожалуйста. Поцелуй в кончик носа. — Ты мне дороже всех. Поцелуй в левое веко, затем в правое. — Я ценю всё, что ты для меня делаешь. Хосок берёт руки Кихёна в свои, оглаживает большими пальцами тыльные стороны ладоней, подобно самому Ю некоторыми десятками минут назад. Ему стоит говорить своему возлюбленному это чаще. — Я люблю тебя. Кончики ушей у младшего заметно заалели, а сердцебиение у обоих участилось.  — Знаешь, думаю, мы с тобой в прошлой жизни точно были вместе. И в будущей будем тоже. — Почему ты так в этом уверен? — Хрипловатым и тихим голосом вдруг спрашивает Кихён, явно желая узнать честный ответ. — Да потому что на такого идиота как я, который отказывается жить со своим любимым парнем в уюте и безопасности, человека со стальными нервами надо найти. И зря отказываюсь, между прочим. Легкий щелбан в лоб прилетает в сию же секунду как и довольный смешок. Хосоку не больно, но он демонстративно трёт место ужаснейшего ушиба и, надув губы, хотел бы получить поцелуй. Уговаривать долго не пришлось, Кихён в самодовольной улыбке потянул за шею Хосока на себя, смотря на его приоткрытые губы. Поцелуй получается сладким, до щемления в сердце нежным, чувственным, что хочется раствориться в этом моменте навечно, прижимая к себе худощавое, но такое родное тело Кихёна, гладить его по спине, вырисовывая пальцем на лопатках его имя и слова любви. — Судьба у меня, видимо, такая, — улыбается в поцелуе Кихён в хосоковы губы. — Какая? — Безоговорочно любить тебя, придурок. *** На следующий день хосокова квартира озарилась светом яркого солнца и заполнило оно собой полное пространство. И имя этому солнцу — Ю Кихён. Самый дорогой человек на планете, разделяющий с ним одно сердце на двоих.