холодный кипяток.

      Пока отец с Ксандрой праздновали Рождество в казино и тратили деньги, которых к слову почти не было или же были даже не их деньгами, мы с Борисом сидели дома и пробовали один вид наркотиков за другим. В этом доме, моим я его никогда не называл, практически никогда не было тех, кто мог бы за нами следить или запрещать что-то; именно поэтому мы были полностью предоставлены себе и делали всё, что нам захочется. На самом деле, они уехали в Лас-Вегас дня за два до Рождества и сказали, что не вернутся ещё около недели; отец бросил на стол толстую пачку денег, и они уехали прочь; мы с Борисом тогда скупили чуть ли не все сладости в ближайших супермаркетах.       – В Нью-Йорке всегда на Рождество был снег, и много ярких вывесок. Всё украшено и сияет, а здесь уныло: только песок и пустыня.       – Ночью здесь тоже холодно.       Мы сидим на полу, прислонившись спинами к моей кровати, и Борис чуть ведёт плечами: русский жест – мол, зябко, холод буквально забирается под кожу и заставляет мышцы рефлекторно двигаться, чтобы разогнать кровь и согреться.       – Что?       – Ну, ты всегда сравниваешь там и здесь; я говорю, что можно найти общее.       – Ну... Здесь другой холод, он, не знаю...       – Пустынный, да? – Я просто согласно киваю, тело расслаблено от травки и водки настолько, что даже не хочется языком ворочать. – В России такой часто, особенно, если ты где-то на окраине города. Очень unylo. Мы называем это «звенящая тишина».       – Чё? Как тишина может звенеть, pridurok, – Борис иногда учил меня словам на русском, объяснял их значение, и они плотно входили в мой лексикон.       Мы сидели на полу недвижимо, и казалось, даже наше дыхание стало невесомым настолько, что превратилось в сам воздух; медленный вдох, затем такой же медленный выдох, секунды вытягиваются в минуты, минуты сплетаются в часы; часы бегущей стрелкой перекатываются за полночь. В Лас-Вегасе действительно холодно ночами, особенно сейчас, в декабре – становится зябко, и дрожь пробирает до самых костей. Борис делает глоток прямо из бутылки и приставляет горлышко к моим губам:       – Пей, Поттер...       Водка обжигает горло, снова и снова, я чуть закашливаюсь, а он одной рукой стучит мне по спине, отвлекая. Я выхватываю бутылку у него из рук и делаю ещё несколько глотков. Чёрт. Кашляю ещё сильнее; Борис обхватывает руками моё лицо, чуть поглаживает щёки, совершенно невесомо, большими пальцами очерчивает скулы и задевает крылья носа, обеспокоено заглядывает в мои глаза, словно ищет там что-то. Он наклоняется ко мне – запредельно близко, – я ощущаю его дыхание на своём лице, чуть выше губ; он чертовски обдолбан и пьян, и я понимаю, что это неправильно: неправильно использовать его такие состояния, чтобы урвать хотя бы малость его нежности и поцелуев, неправильно использовать его просто из-за своих чувств.       Я лихорадочно перебираю в голове предлоги, чтобы выпутаться из его объятий и его обеспокоенности; мысли хаотично бьются о стенки черепной коробки, отскакивают, сталкиваются друг с другом, смешиваются и взрываются. Комната медленно ползёт и кружится, вещи теряют свою свою форму и очертания, стены и потолок сливаются воедино и переливаются бензиновыми разводами; волосы Бориса спутанные и мягкие – я далеко не сразу замечаю, что зарываюсь пальцами в них, крепко держу его за затылок и что-то невнятно говорю. Он что-то говорит в ответ: губы его движутся так рядом с моими, что я чувствую их касания к своей щеке, рядом с ухом, рядом с губами. На губах. Я неловко краду у него поцелуй – быстрый, небрежный и очень неловкий; он тут же затыкается, смотрит так удивленно, а глаза продолжают изучать моё лицо, я пытаюсь сконцентрироваться на них, понять чувства Бориса, и вижу в них       теплоту.       Его ресницы чуть подрагивают, в уголках глаз скапливаются небольшие слезинки от редкого моргания, мне кажется – это небольшие (самые дорогие в моей жизни, как окажется потом) алмазы, они сияют и переливаются в свете от телевизора; мне кажется, стоит ему моргнуть и слезы потекут по его лицу из уголков глаз. Его руки всё ещё на моих щеках, он всё также запредельно близко ко мне. Дождь ударяет по окну моей комнаты, и я вздрагиваю.       – Черт, Борис, – мой язык заплетается, я даже не уверен, что говорю вслух, – а мы Попчика не оставили на улице?       – Что?       – Вдруг он остался на улице. Попчик. Когда мы заходили домой, вдруг он остался около бассейна? Пошли проверим.       Я слышу, как он обреченно вздыхает; чувствую, как он проводит еще раз – последний – по моим щекам своими шершавыми сухими пальцами. Он заглядывает мне в глаза, мол, точно? ты уверен, что хочешь, чтобы вот так? разрушить наш момент? Я неуверенно киваю и выпутываю свои пальцы из его волос. Борис безмолвно встаёт и помогает мне подняться, закидывает мне на плечи руку и ведет на улицу. Мы стоим перед дверью к бассейну и несколько минут наблюдаем за стекающими по стеклу каплями дождя – они быстро бегут вниз, сталкиваясь, сливаясь в ручейки, и, достигая земли, стекают бурный поток.       – Ты уверен, Поттер? Там мокро. И холодно.       – А представляешь, каково Попчику? Он там совсем один, мокнет, думает, что мы его выбросили.       Борис решительно раскрывает двери, и нас обдает холодным потоком дождя и ветра; он решительно выходит в стихию, заглядывает под солнечный зонтик, который вот-вот сломается, потом – под лежак Ксандры, и разводит руками:       – Его здесь нет, Поттер, слушай, я думаю...       Он не успевает закончить мысль, когда я уже выбегаю за пределы нашего двора. Вода сразу же насквозь пропитывает мой свитер и мои джинсы, я замираю только на секунду, привыкая к внезапно отяжелевшей одежде. Борис пытается схватить меня за руку и затащить домой, говорит что-то про «заболеешь ещё», «лечить тебя придётся», «пошли домой, Поттер», а я просто тяну его за дворы, в пустыню, ведь где-то там – я точно уверен – Попчик, холодный и мокрый, «ну же, Борис, он потерялся». И Борис срывается со мной, все также держа мою руку, мы идём под дождем; я заглядываю в несколько соседних дворов на окраине, а когда дома заканчиваются – просто иду и заглядываю под редкие кустарники, за большие камни и под кучи мусора.       Дождь становится непроходимой стеной, и в какой-то момент мне хочется, чтобы Борис обнял меня, прижал, защитил, скрыл от этой стихии; я начинаю думать, сравнивать этот поток с неба со своей жизнью – на меня всегда обрушивается неизбежное, как этот дождь: мама, картина, переезд к отцу и Борис, который всё также держит меня за руку, невероятно крепко и надёжно. Он уже не противится моему порыву, просто идёт рядом – такой же промокший, его волосы липнут к лицу и шее, его губы чуть подрагивают от холода, на ресницах застывают капли воды, и с каждым его морганием они стекают по лицу, словно слезы. Я смотрю на него словно другими глазами и вижу перед собой не просто юного алкоголика-эмигранта из России, а такого же сломленного мальчишку, который также борется за свои идеалы, взгляды и свою жизнь, который знает, что дома его ждёт пьяный отец и бесконечные побои, который настолько боится потерять всё, что у него сейчас есть, что беспрекословно идёт рядом, держа меня за руку.       – П-пошли домой, – от холода я заикаюсь, я даже не слышу свой голос из-за природного шума.       – Что? А как же Попчик? – Борис смотрит на меня своими большими глазами, они кажется еще темнее, чем есть на самом деле.       – Может, может, мы его не заметили? И он сейчас где-то дома, думает, что мы его бросили, не знаю. Борис, пошли домой, вдруг... – я много говорю, одно и то же в принципе, а Борис уже тащит меня в сторону дома.       Как только мы переступаем порог, он говорит мне раздеваться и сам уже стягивает с себя свитер – он с хлюпающим звуком падает на пол, Борис уже стягивает с себя носки с джинсами, а я до сих пор стою на месте, не шевелясь. Он обречённо выдыхает и тянется к моим очкам, аккуратно снимает их и кладёт на стол; он тянет мой свитер вверх, и по оголившейся линии живота проходит холод; я вздрагиваю – от действий Бориса или же действительно от холода – я до сих пор не знаю. Мой свитер падает рядом с его такой же бесформенной кучей, по большей части состоящей из воды.       – Давай же, Поттер, снимай джинсы. Вот так.       В следующий момент Борис уже ведёт меня на второй этаж, в ванную, запихивает в душевую кабинку и заваливается рядом; горячая вода обдает нас резким потоком, и мы синхронно вздрагиваем от резкой смены температур. Мы смеемся и дурачимся. Я быстро согреваюсь и расслабляюсь, опираюсь спиной на стенку кабинки и бездумно рассматриваю Бориса, который вспенивает в волосах шампунь Ксандры. Я чувствую, как по телу растекается нега, тягучая, как карамель, всё тело похоже на желе, и, кажется, я счастлив. Борис замечает мой расфокусирование взгляд и запускает свои пенные пальцы в мои волосы.       – Согрелся, да?       В ответ я лишь едва киваю и улыбаюсь, чувствуя, как он массирует мою голову. Он спускает руки на шею, а затем переводит на мои щёки и очерчивает скулы большими пальцами; он задевает своими мыльными, пенными пальцами мои губы и наклоняется запретно близко:       – На упаковке было написано «со вкусом шоколада».       Борис целует меня прямо в губы, проводит языком, слизывая пену, и я приоткрываю рот, чтобы тоже попробовать пену, наши языки случайно сталкиваются. Это похоже на взрыв. Он обнимает меня и тянет обратно под душ; вода снова окутывает меня, я путаю свои пальцы в волосы Бориса. Мы там, где должны быть. Под горячим искусственным «дождём» и в объятьях друг друга. Сгораем. Мне кажется все невероятно оглушительным, звонким; наше дыхание бьётся о стенки душевой глухими ударами, оседает густыми паром вокруг нас и пространство становится вакуумно-плотным и бесконечно маленьким. Сейчас мы – вся вселенная. Время потеряло свою значимость; кажется, оно замерло, кажется, его вообще не существует.       В какой-то момент я слышу тихое, едва разборчивое поскуливание и звук коготками-по-двери. Я знаю, что Борис это тоже слышит: он чуть напрягается и отстраняется. Мы смотрим друг на друга; он – раскрасневшийся, глаза чуть пьяные, на кончиках пальцев кожа уже скукожилась и стала невероятно мягкой; я – я уверен, такой же.       – Попчик! – Я даже не знаю, кто из нас это сказал, но мы смеёмся так облегченно и по-детски.       Борис выскакивает из душа и ловит меня в большое махровое полотенце, вытирает мои волосы и следом накидывает полотенце на себя. Он резко открывает дверь и берет Попчика на руки, легко целует его в нос и передаёт мне, а следом обнимает нас. Капли с его волос падают в шерсть Попчика и на его нос, от чего он чихает несколько раз, мы снова смеёмся, и я кутаю пса в своё большое полотенце.       Где-то вдалеке – из моей комнаты – слышится телевизор; Борис прислушивается, а в следующий момент берет моё лицо в свои руки и целует меня.       – С Рождеством, Поттер!