Два момента.

Много долгих нескончаемо тянущихся секунд, минут, дней и лет – я всегда вспоминал тот день. Не было ни одного утра, чтобы я о нем не думал. Ни одной ночи, чтобы я не видел его во сне. Человеческая натура устроена абсурдно – мы всегда гадаем и строим теории: «А что было бы, если…». Я извожу себя этими рассуждениями вот уже… Столько лет. Вечность. И сколько бы я ни вспоминал, изменить тот день я не в силах. Он просто случился… И жизнь моя кончилась. Но люди - странные существа. И все равно, открывая глаза в свете нового дня, я понимаю, что все могло быть по-другому. В моей жизни было слишком много этих «если». Слишком – для одного человека. Если бы отец не пил, если бы любил маму, если бы моя мама была жива. Если бы на моей руке не извивалась змея. Если бы я не сказал Ей тогда то, что сказал, если бы я не слышал пророчества, если бы знал последствия, если бы Она меня любила… Если бы Она меня любила. Черт, все эти возможные «если» моей жизни – незаживающие, гниющие, сочащиеся слизью рубцы на сердце. Но… Тот день. Я согласен на все, на то, чтобы все было так, как было, но только бы вернуться в тот день. И ни за что на свете его не повторить. Пусть все мои «если» останутся, но только бы исправить один лишь день. Не важно, что Она никогда меня не любила, но если бы в тот день… За одну возможность знать, что Она – есть на этом свете, я бы продал душу. Хотя… моей души давно уже не осталось. В душных влажных подземельях, когда тянутся нескончаемые часы занятий, я снова и снова возвращаюсь… Ночь тогда была невозможной. Темной, длинной, убивающей. А рассвет все никак не наступал, и дышать становилось все труднее, и мысли путались, и не хватало сил дожить до рассвета. Моего последнего рассвета. Вот уже восемь суток, как мы не спали, даже не смыкали глаз. Война достигла ужасающей точки, и людских смертей я видел каждый день столько, что мне стало казаться – я сам мертв. Все трудней было носить свою маску, исполнять свою роль, что я делал на протяжении последнего года. Я балансировал на острие ножа, и каждый миг мог сорваться в пропасть. Но рассвет все же наступил, не мог не наступить. Есть в этом мире незыблемые вещи, изменить которые мы не в силах. В то утро я уже себя не контролировал, ноги не слушались, а мозг отказывался работать. Если бы хоть чуть-чуть поспать… Хоть минуту. Я не мог думать больше ни о чем. Люциус превратился в ходячее привидение, я ощущал себя почти так же. Рассвет принес первые робкие голоса птиц, росу на траве, трепещущие доверчивые лучи солнца… Чертов мир был в своем репертуаре, и не верилось, что где то война и смерть. А солнце вставало – солнце… впервые за столько дней. Теплое и совсем не верящее в боль и страдание. «Дождя сегодня не будет», - тихо сказал кто-то. «Сколько же нам еще здесь торчать?..», - обратился в пустоту Люциус. Никто не знал. Как же хотелось спать… И с первыми лучами солнца наши метки взорвались болью. Он звал. Наконец-то. Усталая вымученная улыбка озарила лицо Малфоя. Через секунду мы стояли в гостиной поместья – я, Люциус и еще четверо. Сколько раз я потом понимал, что судьба в тот день каждую минуту давала мне подсказки, она кричала мне в лицо, звала и … не могла до меня достучаться. И как в плохом фильме, я ничего не замечал. Усталость и измождение было такими, что я чувствовал, как кровь во мне останавливается. Я опустился в мягкое кресло в гостиной и прикрыл глаза. Когда же это закончится… Как хотелось спать – чудовищно, и больше ничего не нужно было в жизни. А судьба издевалась. Корчилась, кривлялась и давала надежду. А я не видел ее проклятых игрищ, не видел. С лестницы спустился Андрэ. Он сказал, что Он нас ждет. Мы с Люциусом долго и утомительно отчитывались, а я сквозь непреодолимую усталость заметил, что Лорд почти нас не слушает. Наш отчет был не столь важен, как занимающие его мысли. Я разозлился: мы угробили восемь дней на его задание, и это его не интересует. Вдруг Лорд с усмешкой посмотрел на меня, а потом отпустил. И дал всем нам день отдыха. Это было почти нереально, но я не стал задумываться. В голове билась лишь одна мысль – спать. Домой – спать. Малфой выглядел счастливым от одной мысли о сне. Мы медленно спустились вниз, и он предложил нам выпить. Я упал в кресло и подумал: «А почему бы и нет?». Когда полчаса спустя я и еще четверо напарников вышли на улицу, солнце уже ослепляло. Оно било в глаза и заставляло щуриться. Такое ликующее солнце… Мне было плевать. Я вдруг вспомнил, что забыл мантию в поместье, в гостиной. Судьба расхохоталась. Я попрощался с Пожирателями и вернулся... Люциус сидел в кресле и смотрел в одну точку. На втором этаже мелькнула странная маленькая фигура в черном, направляющаяся в кабинет к Лорду. Она показалась мне смутно знакомой. Люциус небрежно бросил мне мантию и вышел со мной на крыльцо. «Заметил, что Он сегодня в особо благодушном настроении?» «Да?», - переспросил я, не особо вслушиваясь в слова Люциуса. Мне было плевать, хотелось только побыстрее очутиться дома и рухнуть спать. Сегодня меня точно не интересовало поведение Лорда. «Эта «вонючая предательская псина», видно, принесла какую-то ценную информацию. Не сравнить с нашей», - в голосе Люциуса прозвучала досада. «Какая псина?», - на автомате снова переспросил я. «Ну, ты же ведь знаешь, что он переметнулся на нашу сторону?» Ну вот, еще кто-то. Сколько их таких за последнее время… Вонючих предательских псин. А ведь, если поразмыслить, я тоже в некотором роде – «предательская псина». Все относительно, конечно. Внезапно я почувствовал, как алкоголь, наконец, ударил в голову, и понял, что скоро совсем свалюсь, если в следующую же секунду не аппарирую на Спиннет-энд. «Конечно, знаю, - решил я не показывать неосведомленность о новых «перебежчиках». – До свиданья, Люциус, мне пора». Нужно будет, кстати, потом выяснить, кто этот предатель, и сообщить Туда. Но не сейчас – сейчас нет сил, да и перед Люциусом незачем проявлять особую заинтересованность. И почему Малфой знает, а я нет?.. Что-то упустил, но Люциусу об этом знать не стоит, а то загордится. Я усмехнулся и аппарировал. Все – потом, а сейчас только спать… В конце концов, что такое один день? Родной «милый» дом встретил меня запустением, пылью, отвратительным запахом помоев. Ненавижу это место. Наплевать. Я вытащил из грязного шкафа бутылку, плеснул в сомнительного вида стакан огневиски и завалился на диван. Судьба билась в истерике, поднимая старую пыль и вороша запах воспоминаний. Я закрыл глаза, чувствуя обжигающее тепло, растекающееся по венам. Усталость навалилась на меня, безмерная усталость – словно все горести мира обрушились на мои плечи. Я отставил стакан и провалился в сон. Странно, мне казалось, что я буду спать очень крепко и без сновидений. Но тот сон был беспокойным, душным, доводящим до исступления… Я помню его каждой своей жилкой, каждой клеткой, помню – как сейчас. Кругом меня окружало болото, насколько хватало глаз. Я стоял и смотрел на него. И хоть я понимал, что ни в коем случае не должен шагать в трясину, выбора мне было не дано. Я отчаянно сопротивлялся, но в то же время все шел и шел вперед. А болото засасывало, сдавливало ребра, все глубже и глубже, и уже нечем дышать… Я погибал, и не мог проснуться. Я медленно умирал во сне. И это было жутко. По кромке болота, по грязи и оврагам, спотыкаясь и падая, раздирая руки в кровь, бежала маленькая Лили. И это было еще страшней – потому что Лили мне никогда не снилась. Я редко вижу сны, и даже в своих редких снах я всегда сохраняю разум, сознаю, что я сплю, и что все происходящее – не более чем галлюцинация, нереальность. И тогда я это тоже сознавал, но от этого мне делалось дурно, тошнота подступала к горлу. Лили смотрела на меня, утопающего в трясине, и все бежала вдоль берега, не слова не говоря. Все лицо ее было рассечено в кровь, и колени, и руки, а она все бежала, продираясь сквозь серые ветви, крепко сжав губы и… не плача. Бесслезная Лили. Я изо всех сил пытался прокричать ее имя, но голос у меня пропал. И я не мог выбраться из болота, а ведь так нужно, нужно было дойти до берега, во что бы то ни стало!.. Я тогда увижу Лили, я коснусь ее, я сотру кровь с ее лица. Все мое тело разрывалось от боли, и я не мог сказать ни слова, а так нужно было… Хотя бы назвать ее по имени. Лили остановилась на противоположном краю болота и упала на колени. Она смотрела на меня во все глаза и молчала. А меня засасывала трясина, и я понял – еще секунда, и больше я никогда не увижу ее глаз. Она была так далеко от меня, а мне казалось, что я вижу вечно юный июнь ее взгляда. Склизкая грязь залилась мне в рот, и воздуха больше не стало. И тогда я умер. Глотая слизь болота и вместе с вечным летом в душе. Умирать во сне еще ужасней, чем в реальности. Я очнулся в холодном поту, с трясущимися руками. В комнате было невыносимо душно и пахло затхлостью. Я ничего не понимал, и отчего-то сильно болела левая сторона груди. Я встал, допил залпом огневиски и уставился в одну точку. Судьба затихла, она больше не кривлялась, не корчилась, а просто смотрела на меня вечно июньскими глазами. Внезапно вспыхнул зелеными брызгами камин, и в нем появилось лицо очень крепко пьяного Эйвери. Я ничем не выдал своего раздражения. Странно это было, потому как никто в здравом уме не стал бы меня беспокоить в моем тухлом жилище. Но Эйвери был пьян, и я решил, что не стоит искать рациональное объяснение его появлению в закопченном камине. Подойдя поближе, я равнодушно поинтересовался, что он здесь забыл. «Снейп, дружище, - пробормотал заплетающимся языком Эйвери. – Почему ты такой нудный?» Я сдержался, чтобы его не послать, и повторил свой вопрос. «Не хочешь ли ты к нам присоединиться? Все ребята решили развлечься, к тому же сегодня День Всех Святых. Давай, Снейп, хватит тебе бычиться, мы отменно повеселимся! Мы собираемся на Примроуз-хилл в Лондоне с наступлением сумерек, - Эйвери громко икнул, потом рыгнул и продолжил: - Бедные маглы запомнят хорошенько эту ночь!» Я слушал пьяное гоготание Эйвери, а в висках настойчиво пульсировала одна единственная мысль – как бы не запустить пустой бутылкой в камин. Прямо в ухмыляющуюся морду этого алкоголика. «Эйвери, у Господина сегодня нет для меня распоряжений, так что я бы был очень благодарен, если бы все оставили меня в покое», - сквозь зубы процедил я. Эйвери еще раз икнул и непонимающе уставился на меня, с трудом пытаясь сфокусировать взгляд обоих глаз: «Снейп, у Господина ни для кого сегодня нет распоряжений, вот мы и решили…» «Разговор окончен! – рявкнул я. – Убирайся, я не намерен сегодня развлекаться с маглами!» «Я намерен в одиночестве напиться и спать», - закончил я про себя, уже успокоившись. «Как знаешь, Снейп», - ничуть не обидевшись, прохрипела голова Эйвери. Потом он подумал и добавил, прежде чем исчезнуть: «Угрюмый индюк-одиночка», - и с пьяным гоготом растворился в снопе искр. Я все-таки запустил бутылку в камин, но Эйвери, конечно, уже этого не видел. Потом я встал и побрел в ванную, сунул горячую голову под струю воды и простоял так минуту. Мне полегчало. Тяжкое утробное чувство, вызванное сном, ушло, и я снова завалился прямо с мокрой головой на диван, чтобы тут же крепко заснуть. На этот раз без сновидений – спокойно и умиротворенно. Я не знаю, сколько спал, кажется, очень долго. Меня выдернул из столь долгожданного состояния странный звук, взрезающий подкорку моего мозга и раздражающий до умопомрачения. Я резко проснулся и лежал с закрытыми глазами, пытаясь осознать природу этого гадкого пронзительного звука. Он был похож на свист магловского чайника, когда тот кипит. Или на далекий гудок паровоза… Или… И вот тут меня подбросило на диване, как ошпаренного. Время тихо отсчитывало секунды. Тучи затягивали сумеречное небо – гасили неверный призрачный свет трепещущих звезд. Судьба смеялась. Оглушающе капала вода из незавернутого до конца крана на кухне. Я сидел на диване, тупо моргая глазами. Пронизывая меня насквозь непонятной тоской… звонил телефон. Мой обычный телефон. Не знаю, почему я до сих пор не вышвырнул его из своей квартиры. И почему каждый месяц платил за него магловские деньги – не знаю тоже. Мне некому было звонить, и я уж точно не нашел бы ни одного живого существа, которому мог бы понадобиться мой звонок. Тогда почему я сидел и не мог пошевелиться? Почему странной тяжестью налились вдруг ноги, почему во мне что-то билось с перебоями, и всю грудь сковали тиски?.. И почему вдруг я вскочил и, сметая все на своем пути, опрокинув стул и разбив какую-ту старую вазу, бросился в соседнюю комнату, где трещал несчастный аппарат? Я кинулся к нему, словно это было самым важнейшим на свете сейчас. Словно если бы не снял трубку - не смог бы дышать. Потому что это было неправдой – насчет «ни одного живого существа». Потому что только один человек знал этот номер. Ведь это, в-принципе, мог быть кто угодно: реклама каких-нибудь товаров, организация, предлагающая свои новые разработки, какой-нибудь социальный опрос, в конце-концов. Я схватил трубку, больше всего страшась, что опоздал. «Да..». Мне в тот момент вдруг показалось, что если я сейчас услышу Ее голос – умру прямо на месте. И это будет самым счастливым в моей жизни. Но тишина сочилась сквозь пальцы, время будто застыло, а в трубке молчали. Я до боли вслушивался в это молчание по ту сторону и не мог выдавить из себя ни слова. Меня сковало тяжкое гнетущее чувство, и не было в мире сил, чтобы преодолеть его. Я знал, не мог не знать – там, в плавящейся тишине за тысячи километров от меня, по другую сторону невозможных расстояний, опутанных сетью телефонных кабелей, стояла, жила и дышала Она. Я видел Ее так отчетливо и ясно, что самому становилось страшно, - как Она сжимает тонкими пальцами трубку, закрыв глаза и кусая губы, и молчит. Она была так далеко, как-будто на другом конце земного шара, но она была от меня даже еще дальше – нас разделяли миллиарды несказанных слов. Невысказанность прикосновений, боль разлуки, обида, горести и предательства всего мира. И война. Лил, ну что же ты молчишь… «Да, я вас слушаю. Говорите» Я вовсе не это хотел сказать. Я как сумасшедший идиот хотел выкрикнуть ее имя, сказать то самое главное, единственное, сокровенное, что билось во мне, сводило с ума, не давало дышать. То, почему я до сих пор не выкинул чертов телефон. То, почему так болело сердце долгими сырыми английскими ночами. Черт знает, о чем я тогда думал и почему решил, что это именно тот момент - все сказать. Только я точно знал, что ждал этого всегда – ее звонка. Сам не ведая того, я так долго ждал… Лил, ну почему… почему же ты молчишь?!!!.. «Говорите! Кто это?» С тех пор прошло столько лет, а я до сих пор помню отчаянное чувство невозможности ничего изменить, что владело мной в тот момент. Невозможности сказать Ей, что каждый день, каждую секунду я ждал всегда только одного – быть может, вот этого Ее звонка. Ее молчания по ту сторону трубки. Я бы отдал бы сейчас все на свете, чтобы вернуть тот упущенный миг Ее тишины и моей слабости… Пожалуйста, хоть слово… Лили. Я ведь так ничего и не сказал, не назвал Ее по имени, не крикнул тех слов, что так рвались из меня. Я просто повторял: «Говорите…» Родная, любимая, далекая, почему же ты молчала?.. И вот тогда леденящий ужас стал подниматься от ног все выше – к сердцу. Судьба уже не смеялась, она тихонько печально плакала в углу. Еще до конца не осознав, не сопоставив, я понял – происходит непоправимое. «Лили!!!...» Я выкрикнул ее имя, и мне казалось, что сейчас весь мир, вся ось мироздания обрушится на меня. Слишком поздно. Это было слишком поздно. Короткие гудки заполнили пространство, а ужас разрастался и охватывал меня целиком: правда обожгла глаза и заставила меня затрястись всем телом. Я упустил самое главное, что кричала мне Судьба, я упустил, не понял, опоздал!.. Оно случилось. Непоправимое. Безнадежное. Безвозвратное. Нет!!!... Не может быть. Мозг заработал со скоростью в несколько световых лет, перед глазами вставали картины, обрывки фраз. «Ты заметил в каком Он сегодня благодушном настроении?» «Эта «вонючая предательская псина», видно, принесла сегодня какую-то ценную информацию. Не сравнить с нашей» «Какая псина?» «Ну, ты же ведь знаешь, что он переметнулся на нашу сторону?» … Смутно знакомая мне фигура, направляющаяся в кабинет к Лорду. «Вонючая предательская псина». Предательская… Предательская. Псина, псина, псина… Озарение было столь жестоким, что меня сотрясла судорога. Я не мог понять, как я - я! – с моей чуткостью, осторожностью, проницательностью, с моим нюхом на поведение Лорда, способностью к легилименции – как я мог быть так слеп! Ослепнуть в один миг. «Мы собираемся на Примроуз-хилл в Лондоне с наступлением сумерек. Бедные маглы запомнят хорошенько эту ночь! У Господина ни для кого сегодня нет распоряжений, вот мы и решили…» Ни для кого нет распоряжений. Нет. Распоряжений. Нет. Нет, нет, нет… Звонок Лил. Я думал о чем угодно, но ни разу не задал себе вопрос: а почему она позвонила? Почему?!!!!! Поз - во – ни - ла!!!! По-магловски… И вот тогда мой ступор прошел. Ее предали. Она позвонила… Она может в эту секунду умереть. Лили. Умереть. Лили. Кто-то закричал. В глазах моих потемнело. А еще через секунду я понял, что кричу – это я. Я бежал как ополоумевший по переулку, стискивая в кулаке палочку так, что побелели костяшки пальцев, и кричал, уже хрипел, и не мог остановиться… «Мерлин, что ж я делаю…» И тогда я упал на колени в уличную пыль и истерично расхохотался: секунды улетали сквозь пальцы, а я бежал, как идиот. Я пробежал два квартала как магл, даже не задумавшись. Впоследствии меня часто терзал вопрос - почему? И до сих пор эта моя страшная глупость вызывает у меня нервную судорогу. Я не знаю, почему в тот момент я бежал как потерявшийся в лабиринтах отчаяния обыкновенный человек. Мои руки тряслись, но я сильнее сжал палочку, и аппарировал, продолжая истерично смеяться. Особняк возвышался черной громадиной – постылой, ненавистной, уродливой. Кажется, кто-то пытался меня остановить – я не замечал, я видел только двери. Моя цель была – там, за ними. Бледное лицо Нарциссы перекосилось, когда я ворвался в их светлую вылизанную гостиную. Люциус выронил чашку чая, его светлые брови поползли наверх, но он не успел опомниться, как я схватил его за грудки. «Куда?!!!!» - я еле выдавил из себя слова, горло стянуло невыносимым узлом. «Снейп…» «Куда отправился Господин?!!!!! Куда, куда?!» «Я… Снейп, да ты не в себе!» Я отпустил его и прошипел: «Я убью тебя, если не скажешь. Я знаю, Господин куда-то отправился один, никого не взял с собой. Малфой, ты знаешь?!!!!!» «Как ты смеешь угрожать мне в моем же собственном доме, вонючий …» - Люциус отступил от меня на шаг, побагровел и покрылся испариной. Малфой знал. Подслушал или разнюхал, не в этом суть. Он решил показать, что ему тоже доверена важная информация – я читал это в его вдруг сделавшимся самодовольным лице. «Я убью тебя, я не шучу!» - в глазах у меня потемнело. Семь минут. С момента, как Лили положила трубку, прошло семь минут. Вечность. «Я ничего тебе не скажу, Снейп! - взвизгнул вдруг Люциус. - Как ты себя веде…» Он не договорил, потому что я выхватил палочку и в упор наставил на него. Меня трясло, и в оглушающей вдруг наступившей тишине, я услышал хриплое испуганное дыхание Малфоя. Он боялся, боялся меня, он не знал, чего ожидать. Но он молчал, и, клянусь Тьмой, еще секунда – и я бы действительно его убил… «Господин отправился в Годрикову Впадину…, - дрожащий голос Нарциссы взрезал яростную дребезжащую тишину. – Северус, я прошу тебя, опусти палочку… Все, что угодно, только уходи. Уходи!!!» В Годрикову Впадину?.. Так вот где… Но… Девять минут. Десять. Одиннадцать. Моя рука безвольно повисла. Малфой судорожно сглотнул, воспользовался секундой замешательства и набросился на меня, повалив на пол, заломив мои руки за спину. - Ублюдок, вонючий ублюдок, ты поплатишься мне за это! В моем же доме… Оружие - на меня… - Люциус! – закричала Нарцисса, прижав руки к груди. Как же я их всех ненавижу… Малфой был сильнее меня физически, но невербальными заклинаниями владел слишком плохо. Каждая потерянная секунда болью, чудовищной болью взрывалась у меня в голове. Люциус отлетел силой моей мысли, Нарцисса снова завопила. Я вскочил на ноги, тяжело дыша, и посмотрел ей прямо в глаза. - Как вы могли отпустить его одного, предатели…, - и я исчез из их выбеленного чистого дома. Сейчас мне даже интересно, как я тогда умудрился сказать эту фразу, спасшую меня тринадцать лет спустя... … … Ночь была теплой, совсем не осенней. Совсем как десять лет назад. Душной, мягкой и обволакивающей. Из окна - ярко и отчетливо ослепляла яростным светом Большая Медведица. Редко бывает, чтобы звезды горели так близко и ярко... Еще ярче, пронзая полутьму комнаты своим светом, напротив меня улыбалась Лили. Лили сказала, что в южном море тоже есть звезды – и иногда по ночам они так же таинственно светятся в волнах. Нужно занырнуть поглубже и тогда открыть глаза: звезды будут вокруг тебя… Я поверил ей на слово - потому что никогда в жизни не видел ни моря, ни тем более «звезд» в море. Мы сидели в моей комнате: Лили забралась ко мне через окно, а за стенкой мои родители опять кричали друг на друга. Мы сидели на полу возле окна, прижавшись к грязной батарее, и смотрели на небо. Вернее, это Лили смотрела на небо, а я смотрел на Лили. Она не могла знать, что она лучше любых звезд, вместе взятых – и небесных, и тех, которые в море. Сегодня ночь была такой же не осенней. И так же разрывали светом небо совсем ополоумевшие звезды над моей головой. Почему то крыши в доме не было… А комната была. И так же, как десять лет назад, прямо передо мной мне улыбалась моя Лили. Я улыбнулся ей в ответ. Надо же, Лили, я слышу звук волн: ваш дом совсем рядом с морем, ты же так его любишь… Где-то играла тихая счастливая музыка, раздавались веселые голоса людей, шумело море, а прямо напротив меня мне улыбалась… мертвая Лили. Почему вокруг разбросано столько вещей, и почему так навязчиво в подкорку моего мозга проникает какой-то звук? - Пожалуйста, Лили, скажи мне хоть слово… Только не молчи. Скажи мне снова - расскажи про морские звезды, только не молчи. Не улыбайся так!!!!!! Что я говорю? Я – говорю??? Мертвая Лили. Улыбающаяся Лили. Я прижался к ней всем своим телом, впитывая холод ее рук, губ, волос, до кончиков пальцев впитывая ее любовь. Любовь, неистовая и безудержная, пропитывала все пространство комнаты, витала над нами, растворялась во мне, в воздухе, во всем… Лили была мертва, но она – была живая. Я больше никуда не уйду. Мне не нужно никуда спешить. Я лежал и смотрел прямо в небо, и Лили лежала рядом со мной и тоже смотрела на звезды, и я чувствовал ее тело совсем близко, она - теперь совсем моя, совсем не так, как десять лет назад. А еще – она совсем мертвая. Совсем ледяная. Я не успел. Я потерял самое дорогое, что у меня было. И это не Том Реддл, нет, вовсе нет, это я убил ее. Я!.. Небо стало розоветь. И звезды пропадали. Я никуда не уйду, Лил, теперь – никуда. Как же ты только могла подумать, что я уйду? Я не оставлю тебя одну. Я умру вместе с тобой. И вот тогда разрывающий мою голову звук достиг своего апогея. Это кричал ребенок. Этот истошный детский крик словно выволок меня на поверхность, вдохнул в мои легкие воздух. Откуда здесь ребенок? Ребенок… Ребенок Джеймса Поттера. Ребенок… Лил. Я не знаю, почему мне вдруг невыносимо захотелось взглянуть на него. На причину всех несчастий. Наверное, я ненавидел его. Люто, страшно, безнадежно. Я выпустил руку Лили, заставил себя встать на ноги и заглянул в колыбель. И… отшатнулся. На меня смотрела - юной весной, вечным июнем – маленькая Лили. Беззащитно тянула ко мне свои ручонки. И не могла сказать ни слова – как в моем страшном сне. Но я был ей нужен. Доверчиво смотрела на меня Лили. И тогда… да, именно тогда, ни после, ни по прошествии многих лет, только тогда и ни секундой позже – я понял, что не смогу ненавидеть его. Никогда не смогу. Это был не ребенок Поттера, для меня он – сын Лили. Моей Лили. Я никому никогда не был нужен. Ни родителям, погрязшим в своих разборках, несчастьях и неудавшихся жизнях, ни друзьям, ни школе, никому. Только Лили. Я знал это точно. Только Лили и… ему. Ему, так наивно и отчаянно тянувшемуся ко мне крохотными пальчиками. И я заплакал. Тогда я плакал в последний раз в своей жизни. Я плакал и оттого, что теперь буду жить. Как бы мне ни хотелось обратного – буду жить, несмотря ни на что. Чтобы жила Лили… Ее маленькая частичка. Тихо звучат шаги в глубинах подземелий. Тихо и гулко отражаются от сводов потолка. Я размеренно шагаю и прислушиваюсь. И вспоминаю тот день. Рана затянулась, запеклась кровью, но никто не властен над болью. И даже время не властно над моей болью. Так же медленно поднимаюсь из подземелий к директорскому кабинету. Внезапно слышу странный звук, и сердце замирает… Я останавливаюсь и слушаю. И нет звука прекрасней во всем чертовом мире. Совсем так же… Совсем так же, с надрывом и тоской, маленькая Лили Эванс плакала, свалившись с самоката. Она всего лишь разбила коленку, а плакала так, словно это и было самым непоправимым горем на свете. Я заглядываю за стену, совершенно бесшумно, и вижу там… его. Он сидит на холодных плитах, вжавшись спиной в камень, и плачет. Я никогда не думал, что он может плакать. Но он плачет совсем как мать. Он думает, его никто не видит. А его никто и не видит, кроме меня. Он плачет, потому что впервые узнал горечь потерь. Это тяжело – пусть плачет. Тихо усмехнувшись, я растворяюсь в темноте коридоров. В конце-концов, я никогда никому не говорил, какая Лил плакса. Не сдавал ее. Это хорошо, что ты плачешь, мальчик. Что у тебя еще остались слезы.