Тайники памяти

— Ты когда-нибудь хотела выйти в поле и просто кричать? Громко кричать, освобождаясь от всех чувств и проблем? Это ощущение как полёт, как свобода, попробуй. Я заканчиваю говорить и поворачиваюсь к ней, приглашающе машу рукой. Она смотрит на меня своими синими, словно сапфиры в старых серьгах, глазами, непонимающе моргает. — А, ну да. Так, наверное, сложно. Если я отвяжу тебя от кресла, ты попробуешь покричать и вернешься, хорошо? Она медленно кивает. Мы с ней сидим на веранде дома, доставшегося мне от родителей. Или от бабушки с дедушкой. В общем, в наследство. Я не помню от кого. Два года назад я потерял память. Меня нашли на улице совершенно голого с разбитой головой, врачи сказали, что это шок и, что память может вернуться. Я пропил курс специальных препаратов, потом работал с лучшими психологами города. Прорву денег на них отдал, кстати. По документам оказалось, что у меня три жилплощади: однушка в центре, приличный дом в коттеджном поселке и вот этот старый кирпичный домик среди бескрайних полей. Последние два объекта значились как «перешедшие по наследству». Мне нравится думать, что мои предки возделывали эти поля. Здесь я кое-что и вспомнил. Крик в полях. Я медленно отвязывал девушку. Психолог сказал, что если появится какое-то воспоминание, надо попробовать «воссоздать ситуацию», а значит мне нужен был женский крик в полях. Барышня мне попалась молодая, с живым взглядом, черными курчавыми волосами, вздернутым носом и родинками. Последних было много: две на щеке, целая россыпь на смуглых руках, а одна выглядывала из-под воротника белой рубашки. Я отвязал ее, вынул кляп и сел обратно в свое кресло, непроизвольно погладил ствол старого ружья, которое я нашел тут же, в сарае. — Ты отпустишь меня? Ну, когда я покричу? — спросила девушка. Я задумался. — Мне нужно вспомнить, понимаешь. Ну, свое прошлое. Она строго посмотрела на меня и спустилась с веранды. — А-а-а-а-а, — разнеслось в воздухе. Высокая трава, побитая первым осенним морозом шевельнулась под порывом ветра, осыпалась мелким инеем. Волна прошлась по полю, будто бы от этого крика. Как-то не так. — Попробуй взять выше, надрывнее, отчаяннее, — кричу я девушке. — А-а-й-а-й-ааа, — ее голос сорвался на визг. Это было уже больше похоже. Я прикрыл глаза вспоминая крик из моего прошлого. Шелест травы сбил меня с мыслей. Девушка ломанулась от меня через поле. Глупая. В одной легкой рубашке, тонких брюках и строгих черных туфлях. Замерзнет ведь. Я оставил ружье на веранде и пошел за ней прямо через примятую траву. Вдали что-то щелкнуло и раздался крик. — В округе видели волков, так что я поставил капканы вокруг дома, — говорит мужчина с шикарными, вьющимися усами и окладистой бородой, — примерно на сто метров вокруг дома, будь осторожна, дорогая. Кто это? Я не вижу лица его собеседницы, но это важно. Важнее всего. Я дохожу до девушки, наступившей в капкан. Она кричит, держась за ногу, пытается разжать дуги. — Вот так, — я нажимаю на скрытую пружину, и ловушка раскрывается, разваливается пополам, становясь безвредной. Откуда я это знаю? На черных брюках расплывается мокрое пятно. «… рассечение кожи, повреждение сухожилий…» — всплывает у меня в голове. Я подхватываю девушку на руки и несу в дом. С такой ногой уже не побегаешь, да и рану надо обработать. Она трясется и мелко плачет у меня в руках. Первый этаж — одна большая комната, а в центре обеденный стол, достаточно большой, чтобы уложить человека. Я кладу ее на стол и срезаю штанину бабушкиными швейными ножницами. На икре косая рана, течет кровь, пачкает стол. Надо промыть. В ведре ледяная колодезная вода, — водопровода здесь нет. Грязное окно дает недостаточно света, так что приходится оставить дверь открытой. Я нахожу чистую, хоть и старую марлю и начинаю промывать рану. — А-а-а-а, — вопит девушка, и я замираю. Над полями разносится тот самый голос. Плещу на рану ледяной водой еще раз и окунаюсь в воспоминания. Сквозь приоткрытую дверь я вижу женщину. Она так же лежит на столе, и мужчина с бородой промывает ей рану. Длинные светлые волосы перевешиваются через край, а лицо повернуто в другую сторону. — Я же говорил тебе быть аккуратнее… Я смотрю на свою черноволосую и понимаю: нужны светлые волосы. Светлые волосы, и я вспомню дальше. В кухонных шкафчиках много всего. Я открываю их один за другим в попытках что-то найти. Ну же! Оно должно быть. Здесь. Перекись водорода. Десять пузырьков. — Что ты делаешь? —стонет девушка. — Я нашел перекись, — говорю задумчиво. — Чтобы обработать рану? Рану? Ах, да, рану. Щедро плещу из пузырька на ногу девушки. Она тонко взвизгивает, закатывает глаза и теряет сознание. Кровь пузырится, перекись шипит и капает на стол, а я думаю о том, что девушки используют перекись, чтобы осветлить волосы. Нахожу небольшой тазик и выливаю туда всё, что у меня есть. Аккуратно приподнимаю девушку и опускаю ее голову в этот тазик. Теперь что? Вроде ждать. Старая газовая плита работает неохотно, даже немного лениво, но мне все же удается сварить себе кофе. Эх, жаль нет молока. Я стою на веранде и смотрю на солнце, скатывающееся за горизонт полей. Красноватые полосы облаков рассекают темнеющее небо. Завтра будет ветрено… Ох, прошел уже почти час. Я возвращаюсь в дом и зажигаю две старые керосиновые лампы. Света отчаянно не хватает. Достаю голову девушки из перекиси и внимательно рассматриваю пряди. На руке лежит парочка совершенно белых. — Тебя надо вымыть, — говорит бородатый мужчина, — ты вся испачкалась в этом поле. Он раздевает женщину. И я раздеваю. Разрезаю испорченные брюки, белую рубашку в пятнах грязи, телесный лифчик и трусы с бабочками. Девушка все еще без сознания. С ее волос капает на пол, а в воздухе витает аромат перекиси. Пока старая плита греет воду я разглядываю ее тело. Оно все усыпано и коричневыми родинками, словно пятнами грязи. Так быть не должно. Тело должно быть белым и чистым. Я точно знаю. Вода все еще греется, но она мне пока и не нужна. Я беру старый нож. Бабушка чистила им рыбу, которую дед ловил в пожарном пруду, так что для чистки он должен подойти. Первая в районе пупка. Я примериваюсь и быстро смахиваю родинку, словно пригоревший краешек пирога, словно глазок в картошке. Еще две на боку, приходится отчистить и их. На месте пятнышек открываются кровоточащие ранки, но я смачиваю их перекисью, которая еще осталась в тазике. Действую быстро. Раз — убрал родинку, два — прижег ранку. Я почти дохожу до шеи, но девушка начинает шевелиться. Как не вовремя, я же почти закончил! Синие глаза смотрят на меня непонимающе, затем она видит нож в моих руках, зрачки расширяются, и она кричит, почти воет, брыкается, пытается вскочить, но я прижимаю ее к столу и не даю встать. Она затихает. Мой нож слишком близко к ее шее, и она боится. Я смотрю на ее лицо. Там две черных родинки издевательски портят вид. Я поднимаю нож и провожу по щеке, но она дергается, пытается увернуться, но получает только длинный порез от уха до уголка рта. Пришлось поднять ее волосы и отжать немного перекиси, не портить же такое лицо порезом. Она закатывает глаза и снова теряет сознание. Кожа по линии волос выглядит красной и болезненной. На ощупь она шершавая. Я нахожу бельевые веревки в кухонных шкафчиках и на всякий случай привязываю ее руки и ноги к ножкам стола. Хороший, дубовый стол, дед делал, я помню. Вода нагрелась, и я начинаю ее мыть, но воспоминания не приходят. Я промучился целый час, но только зря истратил почти всю воду. Девушка снова пришла в себя и пришлось заткнуть ей рот, чтобы не кричала. Крика достаточно, мне он больше не помогает. Должно быть что-то еще. Хмм. О, точно. Серьги с сапфирами. Та женщина носила серьги с сапфирами! Я переворачиваю все ящики нахожу их. Старые, круглые, но блестящие своей синей глубиной в свете керосиновых ламп. Хочу надеть их на девушку, но у нее не проколоты уши. Я не могу ждать! Застежки достаточно острые, и я вгоняю их в податливые мочки. С чавкающим звуком серьги занимают свое законное место. Девушка плачет. Мокрые дорожки меня бесят. Я беру ее лицо в ладони и прошу. — Улыбнись, улыбнись же, — она не реагирует и мне приходится ее ударить. Губы медленно растягиваются, а на зубах блестит кровь и пузырится слюна. Меня накрывает. — Эй ты, — кричу я, — ты все это время прятал Анну здесь! В глазах белокурой женщины удивление. — Кто это, — шепчет она и прижимается к бородатому мужчине. Тот хмурится. — Илья, это не твоя девушка. Ты просто следил за ней. — А ну пойдем выйдем, — ору я. Он хмурится еще сильнее и идет со мной во двор. Я держу в руке камень, размахиваюсь и ударяю его в висок. Холодный и острый осколок гранита, надежный. Мужчина падает, и я ударяю его еще и еще. Разбить, уничтожить, хочу, чтобы он сдох. Серый гранит розовеет. На земле лежит человек с кашей вместо лица. Нос ввалился и белые кости торчат из развороченных глазниц, череп не так-то просто сломать, он довольно крепкий, но мне удается. Из темечка что-то капает на траву, что-то серо-коричневое с комками. — Шлюха, — шепчу я смотря на женщину сквозь открытую дверь. — Как ты посмела бросить меня, — говорю я вслух, — Я ведь любил тебя больше всех. Она смотрит на меня огромными синими глазами. Синими, словно сапфиры в ее ушах. — Это он подарил, да? — я выдираю серьги из ее ушей, и она корчится, пытаясь вырваться из пут. Мочки разорваны, из них капает кровь, капает на мокрые от перекиси волосы, шипит. Кап-кап. Пшш-пшш. — Ты ведь любишь меня, я знаю. Ты сама так сказала, — говорю я этим синим глазам, — Я ведь поселился в твоем сердце? Она молчит. Только зрачки давно перекрыли радужку, а ключицы пахнут холодным и липким потом. О, какой запах. Я наклоняюсь и вдыхаю запах ее кожи. Провожу языком по шее, собираю соль с ее тела. Кончик языка что-то жжет, наверное, перекись. Вдруг мой язык натыкается на преграду. Толстая коричневая родинка, грязь, которой тут быть не должно. Ненавижу ее. Нож все еще в моей руке, и я срезаю это последнее пятнышко. Кровь сочится из маленькой ранки. Такая красная, такая манящая, она здесь чтобы счистить эту грязь. Не удержавшись снова провожу языком по шее, чувствуя железный привкус на языке и соленый пот. — Ты такая вкусная, — сообщаю ей шепотом. Она громко стонет сквозь кляп. Ну вот зачем, это слишком эротично. — Анна, — снова шепчу я, — ты только моя, Анна. Мы с тобой будем всегда вместе. Я собираюсь украсть твое сердце, как ты украла мое. Я отстраняюсь и смотрю на нее. Омытая огнями двух керосиновых ламп она отбрасывает несколько теней на стену, а ее тело, ммм. Изгибы тела будто подкрашены черными штрихами маркера, блестящий пот добавляет блики, она словно соткана из полумрака. Мой идеал, мой магнит, моя богиня. Богини же бессмертны и милосердны. Холмики ее маленьких грудей мелко трясутся, и я ловлю одну рукой, чтобы согреть, успокоить. Провожу ножом в ложбинке, там выступает кровь. Маленькие капельки тянутся, словно цепочка мелких жемчужин. Я обвожу одну грудь, затем другую. Нужно больше блеска! Моя Анна самая красивая в этом мире! Даже не Анна — Аннет. Я кладу нож плашмя и поддеваю кожу на животе, обнажая влажное мясо. Я одену тебя в алый шелк, расшитый рубинами, — для моей богини мне ничего не жалко! Я украшу твои рукава узорами нежных кружев, что вышью своим ножом на твоих плечах. Ты слишком прекрасна здесь, на моих руках. Нож касается ребер, и я говорю ей на ушко. — Я украду твое сердце, чтобы ты любила только меня. Нож скрипит о кости, не хочет идти вперед, тогда я давлю, наваливаюсь всем своим весом и раскрываю ее прекрасную грудь. Вот оно, бьется тут, дергается в плену твоего тела. Позволь же ему быть свободным, позволь же ему жить со мной! Я держу символ своей любви в правой руке, освобождаю тебя от кляпа, в надежде услышать ответ, но ты почему-то молчишь. Не хочешь со мной говорить? Что же молчание тоже ответ. В проеме двери я встречаю морозный рассвет. Мы встречаем, я и сердце моей Аннет.