Зона теней

      Леонардо превзошёл сам себя, так в своей жизни он ещё никогда не косячил. Сначала в его голове послышался треск, как от электричества, а после была красная вспышка, боль и чернота. Такой реакции глаз на своих сожителей он не ожидал. Стук его колен о ламинат был слишком громким, руки сами по себе потянулись к лицу и что-то влажное начало капать с его щёк. Уотч хотел орать от боли, но шок — слава богам — был куда сильнее.       — Всё в порядке?       Парень изо всех сил попытался разглядеть девушку, но ничего не получилось.       Алигура была первой, кто из них завизжал подобно маленькому ребенку. Она хотела упасть, а коридор потихоньку начал расплываться. Потом, взяв себя в руки, девушка бросилась к мальчишке прямо на пол, размазывая красные пятна по платью, полу, щекам Леонардо и собственным рукам. Её тщетные попытки остановить кровотечение провалились, какой-то специфичный страх заставил её заплакать, цепляясь за человека сильнее.       Наверное тогда-то Фемт и выбежал в коридор, а после замер в ступоре. Он слишком давно не слышал искренних слёз Алигуры.       Он с минуту смотрел на кровавое месиво, на слезы девочки и скулеж Уотча. Потом, присвистнув, удалился в одну из комнат и вышел с аптечкой, в которой никто не был уверен. Её составляющее больше напоминало бардак из алхимических зелий, таблеток для людей, сомнительных кристаллов и прочей лабуды, которая была куплена на каком-то супер нелегальном аукционе. Никто не был против… Пока этот безумец не решался продемонстрировать свои познания в медицине. Это не первый раз, когда мужчина оказывает первую помощь, напротив, будь его воля — он бы этого непутёвого человечка ещё в первый же день пребывания в больнице относительно вылечил.       Алхимик аккуратно поднял девушку и отнёс её в гостинную, а после вернулся за парнем. Лео закинули на диван и, зажав подбородок, повертели голову из стороны в сторону. Король разврата оценил ситуацию как нечто само собой разумеющее. Пришлось проигнорировать тот факт, что его руки тряслись, когда он осматривал лицо Леонардо. Когда рука в перчатке аккуратно раздвигает веки, он неосознанно другой рукой поглаживает спину Уотча в утешительном жесте. Огромная трещина идет от одного края к другому, а куча маленьких веточек рассыпались по всей площади глаза. Со вторым всё не столь плохо, но даже это не помогло человеку увидеть мужчину перед ним.       — Я ослеп? — осторожно интересуется Лео, вздрагивая, когда ощущение чужих рук исчезает. — Фемт?       Даже если бы и ослеп — это не проблема. Тут куда больше волнует то, что пацан мог увидеть своими замечательными глазками.       Ученый молчит и это пугает куда больше чем перепады настроения.       — Не ослеп, — спустя долгие минуты отвечает мужчина. Тон его голоса такой странный, такой неприятно режущий слух, что у Уотча начинается паника. — Просто временно утратил возможность созерцать.       Девушка вскакивает, как будто несколько секунд назад она не глотала слёзы. Она смотрит сначала на Уотча, потом на сидящего перед тем на кортах Фемта и успокаивается окончательно. У нее, в конце-то концов, есть дела поважнее — её любимое платье теперь в крови и нужно поискать что-то более подходящее для свидания!       — Он будет в порядке? — последний раз интересуется королева мономании.       — Естественно будет, — успокаивает её Фемт, — но сначала я дам ему лекарство. Потом побеседую наедине, и после мы все вместе выпьем.       — Виски? — мужчина кивает.       Для них этот человек очень важен. Так не должно быть…       — Алигура, пожалуйста, не оставляй меня! — девушка покачала головой. — Алигура? Блядь…       Настроение у Фемта было либо опасно хорошим, либо смертельно плохим. По мнению Леонардо оба варианта были одинаково устрашающими и несли за собой отвратительные последствия.       — Что ты увидел? — Он достает из аптечки две сомнительные склянки и какую-то мазь без названия.       Изготовлять лекарства не самая сильная его сторона, но это не значит, что он плох в данной сфере. Наоборот весьма хорош, жаль только весь этот багаж знаний он тратит на такие детские выходки с последствиями конца света. Для Лео ему не жалко растраты таких редких ингредиентов.       — Очень яркий красный цвет? — парень хотел сказать это более уверенно, но получилось то, что получилось. Не критично…       — И все? — признаться честно учёный хотел бы услышать что-то более экстравагантное. Вроде его настоящего имени или чего поинтереснее, но не это. — Не видоизмененной формы? Не имени? Просто красный?       — Да.       — Хорошо…       Он капает неизвестную субстанцию в глаза Утчу, а после наносит мазь максимально аккуратно, стараясь не навредить этому пацану, что со страху жмётся в диван. Владелец божьего глаза часто моргает, но это легкое покалывание ничто по сравнению с пережитым. Алхимик падает рядом и громко вздыхает, после чего валит Уотча к себе на колени. Парень даже не кричит, лишь укладывается поудобнее.       — Я опасен для твоего вида?       — Пока работаешь на «Весы», — лениво изрекает мужчина, — но это моя единственная константа того, что ты будешь в какой-никакой безопасности. Мне бы не хотелось скупать тебя потом по частям.

***

      По-видимому, Дог Хаммер всё ещё может говорить, хотя всё, что вылетало из его рта, было бесполезно. Договориться с поехавшей выше их общих сил, ведь у одного из них всё ещё проскальзывает эта больная привязанность. Лучше бы он выдрал её как сорняк, но Алигура слишком яркая; слишком любима; слишком до одури больна. Он сожалеет о своём жизненном выборе каждый день, но больше всего о том, что любит такую дрянь.       Что-то странное промелькнуло на её лице. Кажется, то было сожалением… какая глупость-то, она не может испытывать такой человеческий аспект раскаянья. Это так неправильно и отвратительно, что впервые Дельдро понимает одну не сложную истину — сожаление этой девице не к лицу.       — Я сожалею? — она не делает этого. Не по-настоящему, недостаточно искренне.       А может быть, Дельдро просто померещилось. Стена, так старательно выстраиваемая им, пошла трещинами.       — Сожалеешь? — Хаммер идиот, непроходимый придурок с мозгом как у курицы. Это были те самые слова, от которых не его кровь кипела, билась под кожей и, видимо, выла диким зверем. — Он тоже сожалеет.       — Что ты несешь? — в истерике спрашивает Дельдро.       Он не сожалеет. Никто на этой встрече уродов не сожалеет. Они лишь не договаривают, скрывают истинные намеренья и неистово тупят — особенно хорошо с этим справляется конфетная обёртка, которую Алигура любит исключительно за внешность. Как же это несправедливо и живая кровь вправе злится: на что его девушка идиотка; на то что сейчас он потерял своё тело; на то что обёртка — Хаммер — болван, который похерил его жизнь.       На деле же виновных в ситуации трое — Алигура и те два отброса, что составляли ей компанию!       — Сожалеет?       Она аккуратно перехватывает запястье. Никто не мешает ей этого сделать, даже живая кровь немного стихает и больше не бурлит. Хаммер выдыхает — в этот раз они обойдутся без крупномасштабных истерик. Никто не пострадает…       — Да, — его голос ломается, — потому что люблю психованную тварь; потому что не знаю как, блядь, мне нужно реагировать!       — Я понимаю, — девушка впервые на их общей памяти отпускает руку мужчины и разворачивается, — я правда понимаю, сейчас есть проблемы важнее моей любви к вам… к тебе.       — Поэтому ты… — они не успевают договорить.       — Я не отказываюсь от любви, не в моём характере! — её яркая улыбка бьёт прямо в чужое сердце. — У нас будет лучшая концовка! Просто сейчас кое-кому нужна моя помощь — он не знает, что такое любить.

***

      Красная аура была ему не в новинку. Они имеют такую же кровавую окантовку.       Но когда с его губ срывается имя вампирши — он осознаёт одну крайне интересную истину: Фемт ведь тоже не человек. Король разврата кто угодно, но не человек и это нисколько не пугает — это приводит его в самую настоящую тихую истерику. Нет ни криков, ни припадков, ничего — он просто стоит в вагоне поезда и смотрит куда-то через своего босса. Клаус не замечает этого или делает вид, что Лео не пытается преодолеть внутренний кризис веры в себя. Получается весьма не плохо, они оба мастерски игнорируют проблему в корне, что не является решением, которое так необходимо найти Уотчу.       С точки зрения морали — Лео в пролёте, с точки зрения эгоизма — он не сможет навредить Фемту или Алигуре.       Это не правильно, это его работа (относительная ложь, которую он пытается выдать за чистую монету). Только вот когда крест, с запечатанным внутри вампиром, ударяется о бетон — его сердце выкидывает парочку кульбитов и, кажется, на секунду замирает. А после возобновляет работу в полумёртвом темпе.       В какой же момент он понял, что этот фарс должен закончиться достаточно плачевно?       Клаус хороший человек, только вот Леонардо понимает, что будь у него хоть малейшая возможность он, вероятно, убил бы Фемта. Он бы не осудил (он бы обвинил, раскричался и, наверное, разревелся, но это не точно — Уотч хочет быть сильным); это было бы правильное решение, чёртова правда, что режет закрытые глаза. Возможно, мужчина бы колебался, но это была бы лишь секундная заминка (нет, мистер Стивен такой бы роскоши предводителю тринадцати королей не дал, его методы куда радикальнее). Эти мысли вплетаются в его нервные окончания и медленно, но верно убивают невосстанавливающиеся клетки. А после на смену этой колющей боли приходит удар наковальни, ведь именно Леонардо Уотч и его треклятые глазёнки станут этим самым причинно-следственным звеном, что связывает ряд трагичных событий.       Так не должно быть. Он не должен быть тем, кто подведёт Фемта на эшафот. Всё должно быть в точности наоборот!       Забавно как быстро ситуация их взаимоотношений может крутануться на сто восемьдесят градусов. Парадокс сторон и решений одного несчастного человека может возыметь такие радикальные последствия. Его руки дрожат, Клаус хмурится. От того, что кто-то будет волноваться о проблеме носителя глаз божьих — никому легче не станет.       — Всё в порядке, — произносит Лео, перед тем как уйти. Это единственные слова, что он вообще может из себя выдавить.       Клаус вымученно вздыхает.