голубые губы

Лио в любовь не верит. Как-то само вышло, не случалось с ним ни невзаимности, ни разбитого сердца, просто раз и все. Может, помаленьку отмирало в нем вместе с матерью, может, всегда было и с возрастом усугубилось. Ему пятнадцать, когда он остается один. — Лио, — она зовет его еле слышно, откашливается в грязный платок. От мизинца ее отлетают частички пепла. Лио готов. — Обещай, что покинешь этот город. Вот прям сегодня. Обещаешь? Лио кивает, крепко сжимает челюсти. Все пальцы его в крестах, мать его в неизлечимой болезни, терминальная стадия, а в обычные госпитали огненным путь закрыт. Медпомощи тоже ждать неоткуда. Лио знает, что после смерти они обращаются в пыль. Она смотрит на него с нежностью, гладит щеку его холодной рукой. У нее точно такие же глаза, как у кроликов или крыс. Лио кажется, что вот сейчас она рассыпется на руках у него, и все. Ничего не останется. Злость, может быть, вечное горе, факел внутри. Мама гаснет, потрепав его по волосам. Лио расплетает кресты и клянется над ее прахом, что никогда никого не полюбит. К черту. Так мимо него летят годы.

***

Лио семнадцать, когда он вновь натыкается на болезнь. Это одна из спасенных им девушек, совсем еще ребенок, длинные косички и очки не по размеру. Она отхаркивает лилии в подол платья. Неожиданно для самого себя Лио начинает плакать. — Я умру, да? — Спрашивает она таким тоном, будто хочет удостовериться и на том перестать барахтаться. В убежище без них полно слез, но Лио не может сдержать их, чтоб не капали с кончика носа на грудь ее. Кто-то окликает его, кто-то кладет руку ему на плечо. Лилии пахнут кровью. Это дежавю, потому что на голой земле у его ног не остается даже пепла. Он двести раз слышал, что болезнь нельзя вылечить, пока больного не полюбят в ответ, но упрямо тащит их из смерти за шиворот, собирает врачей среди огненных, вспоминает мать. Как она таяла от ханахаки, когда отец ушел, как роняла белые бутоны с губ и держалась до последнего. Как оставила его без грамма надежды. Лио вспоминает долго, так долго, что мозг немеет. Встает, отряхивается от пыли. Лицо его практически трескается от усилия. — Собирайте отряд на вылазку. Еда кончается. Он обещает себе, что спасет в тыщу раз больше, чем потерял.

***

Ему восемнадцать, когда под его руководством собирается настоящая армия. Впервые он сомневается в собственных клятвах. Он все еще не доверяет любви, пока не спотыкается о нее напрямую. Это не сказка и не ванильная история, а его самые близкие подчиненные. Друзья даже. И они с детства вместе. Лио почти может различить слабый розовый свет от их переплетенных пальцев. — Мэйс. Гера. Они оборачиваются синхронно, затихают в ожидании. У Лио есть чем их озадачить, но он не усердствует особо. Пусть потусуются вдвоем. Отдыхать тоже надо. — Приберите в ангаре и отбой. Завтра на разведку. Разведывать тут есть что — лес неподалеку, заброшенная заправка у дороги. Может, удастся налутать провиант. Лио помогает остальным обустроиться на ночь, сам втихаря поглядывает на Мэйса с Герой. Все еще не верит, но что это такое тогда, если не то самое, без чего люди умирают. И огненные, и простые. Мэйс вот спокойный, себе на уме, у Геры горячая голова, однако ж. И парные тату. И вот эта манера всегда держаться рядом. Лио случайно замечает, как они целуют друг друга на ночь, и в грудине у него вдруг селится боль. Из приглушенной становится острой, гнездится глубже, устраивается поудобнее. Он закрывает глаза, убеждает себя, что ничего не видел, что ничего этого вообще не существует, что оно ему точно не надо, как не надо было матери и той девочке с лилиями в косах, как не надо никому, никому не надо умирать вот так. Мэйсу с Герой просто повезло, а Лио вот судьба не жалует. Он проверяет спящих, бесшумно крадется меж спальных мешков в углу склада. Полночи проводит на улице. Оно ему не надо.

***

Лио двадцать, когда заснеженный механизм в нем издает глухой щелчок и вновь начинает оборот. Как будто в розетку включили. Он встречает самого отбитого пожарного в мире. — Ты совсем дурак? — Гореть должна только душа! Лио разглядывает его с высоты, щурится, стоит ему щемануться из доспеха напролом. Такой весь яркий, пылкий, аж брызги летят. Синеглазый. Лио спохватывается и отводит взор. Шестерни встают на место. С этого все и начинается.

***

Его зовут Гало, и ему тоже двадцать. Возможность познакомиться нормально выдается лишь спустя время, и в первые же посиделки за пиццей Гало успевает два раза смутить его и один — разозлить. Лио никогда не испытывал столько всего сразу. — Ну как? Останешься? — Он лезет близко, не укладывается ни в какие рамки приличия и намеренно переступает личное пространство, и Лио отсаживается, пока есть куда отсаживаться, выразительно пялится на Геру с Мэйсом, чтоб помогли, но те сидят в обнимку и как ни в чем не бывало лопают «Маргариту». Лио впервые беспомощен. — Да где останусь-то? — С нами! На этом Гало ненароком опрокидывает на него салфетницу и суетится, машет руками и делает только хуже. Лио неосознанно повышает голос. Мир вокруг оттаивает синхронно.

***

Оставаться Лио не планировал, но выбора шибко не дали. Гало тащит его в отреставрированную общагу пожарной части и располагает в комнатушке с балконом. — Что скажешь? Красотища? Лио оставляет комплект постельного на кровати и выходит к нему. Седьмой этаж, не так уж высоко, но вид и впрямь замечательный. Немного порушены высотки на горизонте, но это ничего страшного, починить можно. На Промеполис плавно нисходит весна. До Лио докатываются новые цвета. — Красотища. Внезапно он откуда-то осведомлен, что Гало тоже смотрит на него и не может придумать, что сказать. У него внимание в выражении и какой-то теплый оттенок беспокойства, порез от станка на подбородке и челка распушилась. В вечерних сумерках он непривычно молчаливый, особенно привлекательный. Лио цепляется за перила. — Оставайся, Лио. Это его триггерит. Мама просила обратное, но от мамы у него только цвет глаз да мания все взваливать на свои плечи. Он проматывает все пять лет без нее бегущей строкой. Прошлое плохо накладывается на настоящего Гало перед ним сейчас. — Ладно. Гало улыбается, двигается ближе, притулившись к нему сбоку. В горле у него странно зудит.

***

Они так заняты, что порой некогда присесть, не то что узнавать друг друга дальше. Лио вообще не знаток человеческих отношений, да и сближаться ни с кем не умеет. Гера с Мэйсом не в счет, сами прицепились. Где-то посреди беготни по воскресенной из обломков инфраструктуры Лио поздновато замечает неладное. — Ты чего такой бледный? От неожиданности он вздрагивает, бросает взгляд за плечо и пытается отмахнуться, мол, устал или не выспался. Гало подходит к нему, потому что такую ложь трудно принять за кэжуал отмазочку. Лио инстинктивно напрягается, как при угрозе. — Ты хоть ел сегодня, а? Пошли бахнем чего-нибудь. Гало хмурится, приземляет палец ему на лоб. Прикосновение идет в контраст, впервые так невзначай, впервые просто так, без скрытого замысла, без особой цели. Лио шагает в сторону, еще раз, прочь, прочь от этого месива внутри. Старые сломанные часы в нем щелкают кукушкой и скрипят стрелками, в гортани что-то застряло, и меньше всего ему охота есть, хоть и правда не ел со вчерашнего дня. Гало не на шутку встревожился, стало быть. Вот каково оно, чужая забота. Впечатление двоякое. — Все норм. Лио врет, а сам убегает к себе и падает ничком на кровать. Ни с того ни с сего его мутит, и это неприятное покалывание в глотке, будто что-то вздымается волной и ломится наружу, и бесконечные пять секунд он вращается каруселью вместе с кроватью, потом все замирает. Из него вырывается слабый кашель. Он слышал его раньше. — Нет, блять. Нет. Он в него не верит.

***

Гало как назло никак не может оставить его в покое. Лио приходится прикинуться, что все и правда норм. — Ты живой там? — Йеп. Он выходит на свет, сочиняет робкую улыбку, как репетировал перед зеркалом. Гало инспектирует его по полной, даже заставляет градусник закусить. Лио проходит все тесты. В качестве извинения за свои тупые сливы отовсюду и вечноугрюмую рожу Лио все ж приглашает его в пиццерию. Номинально собирались всем сквадом, но в итоге они идут вдвоем. Вечер теплый и мягкий, сдувает Лио пряди у лица и гладит скулы, Гало зачем-то кутает его в свою куртку, не принимает возражения. Посреди найс обстановки Лио накрывает тревогой. — Лио? У Гало совершенно уникальная манера называть его по имени. Почти так же как мама в свое время. Интонация, выражение. Лио откидывается на сиденье, откладывает вилку с ножом, чтоб не выпали из немеющих пальцев. Гало дразнит его за то, что он все ест ножом и вилкой, даже пиццу по кусочку режет, даже кальцоне. За ребрами у него ломится беспричинный страх. Он знает симптомы наизусть и все равно до последнего готов спирать все на нервы. Это не промар беснуется в нем, не простуда среди апреля, не напряжение последних двух недель. Это цветочный аромат в его трахее, нестерпимый жар, распирающая боль в легких. Это он обещал матери, клялся себе и все равно. Выдох получается хриплый. — Приболел чутка. — Во даешь. Гало типа отчитывает его за пренебрежительное отношение к здоровью, риторически вопрошает, чего тогда поперлись веселиться под пиццу. Лио на все пожимает плечами, силится вымучать геройский вид, но сил не хватает. Гало берет его на руки, как невесту, несет до общаги, чтоб все видели и показывали на них пальцем. Каким-то чудесным чудом Лио удается уговорить его не вызывать врача сейчас, а утром, если хуже станет. Гало долго не уходит, приходится прям выгонять. Без него Лио становится совсем плохо. Той же ночью его настигает первый полноценный приступ. Он срывается от тошноты, бежит по коридору в туалет, теряя тапки, склоняется над унитазом поблевать, но это кашель, такой сильный лающий кашель, что Лио заталкивает его в себя поглубже и умоляет остановиться, чтоб не перебудить всю общагу. Когда его отпускает, он обессиленно приваливается к стенке. Дышать тяжело. До утра он решает, что с этим делать. Собирает скудный запас пожиток в узелок и уходит из города.

***

Вдали от Гало болезнь выравнивает его состояние до стабильного пиздеца. Он обустраивает себе маленькое жилище в лесу и стаскивает туда все что может из старого убежища огненных, днем собирает всякую ерунду типа грибов и корешков и кое-как перебивается, а ночью холодает, и он скучает по большой пожарной куртке. Ассоциация за руку ведет его к Гало, мысли о Гало провоцируют приступ. Он еле успевает вылезти из мешка, как его хлещет пополам. В ладонь ему падает сгусток крови. Это больно, в сто раз больнее чем все, что с ним было, но он наматывает самообладание на кулак и вытирается о ствол первого попавшегося дерева. От ханахаки умирают быстро. Для него до сих пор загадка, как мама столько протянула. Мама приходит к нему во сне. Это даже не сон, а так, короткое забытье в перерывах меж простой болью и охуеть какой сильной болью, и в беспамятстве он тянет к ней окровавленные руки и просит забрать с собой. Мама молчит, отводит волосы с потного лица его. Лио уверен, что и без промара рассыпется пеплом. Второй день он бесцельно мечется близ укрытия и ищет, куда бы приткнуться. С очередным залпом кашля из него выпадает целый цветок, свежий и пахучий, и Лио разворачивает резные лепесточки, долго рассматривает его на свету. Это василек. Тоже синеглазый. С такой иронии судьбы Лио охота и смеяться, и плакать. Вслед за одним бутоном собираются еще, стебельки, листочки, целые букеты. Лио выблевывает их на сухую землю, остервенело закапывает, чтоб новые выросли, сдирает ногти о камень. К таким красивым цветам примешиваются кусочки его бронхов. Это забавно, вот так распадаться изнутри и частью себя возвращаться к исходному. Васильки красные от крови. К третьему дню он не может встать. Из бессознанки он выныривает всего пару раз, чтоб схаркнуть синие лепестки в кучу к голубым, фиолетовым, розовым, потом некоторое время смотрит сны про живую мать и наяву плачет от своих же несдержанных обещаний. Все еще не может поверить. Это не от любви, это наказание, потому что от настоящей любви люди не умирают, Лио видел. Мельком, правда, но все же видел. Ничто никогда не причиняло ему столько боли. Он ощущает ее взаправду. Глупо было отрицать столько времени. Это живет в нем и будет жить, даже когда его не станет, даже когда он тоже превратится в горстку трухи или просто умрет, как обычный человек. Это нечто яркое, мощное, громкое, с нелепыми фразочками, манерой выпендриваться, синими глазами. Эмпатией уровня «бог», пушеной от погоды челкой. Его зовут Гало, и Лио обещал себе в пятнадцать, да. Лио не хотел верить. — Лио! За прикосновением он встречает следующее, невольно улыбается под теплыми пальцами. Мамины были холодные. Из лимба его выдергивает резкая пощечина. — Ай. — Ну пожалуйста, Лио! Он приходит в себя махом, набирает полную грудь воздуха и не может выдохнуть, потому что васильки застряли. Его тошнит ими прям в Гало. Точно, это правда Гало над ним, тормошит его и пытается привести в сознание, и он перепуганный, и отчего-то злой, и больше не улыбается. Лио старается сфокусировать на нем взор. Небо над ними синеет и стремительно скатывается в черный.

***

Отходняк наступает постепенно. Лио выныривает из омута в водоем посветлее, поднимается в слоу мо, слушает голоса и первым достигает поверхности. Тут двойное дно. Почему-то ему больше не страшно. — …ты виноват, что он сбежал! — А чё я-то опять?! Это Айна и Гало, и неизвестно почему Лио смешно. Он приоткрывает один глаз, затем другой, пробует подвигать конечностями. Живой, как ни странно, в больнице какой-то, большая палата, капельницы, белые стены, все как положено. Точно, он же больше не огненный. К картинке взбешенной Айны Ардебит прибавляется больше звука. — Это ж и дебил бы заметил! — Да я ж не знал! — Не орите. Все оборачиваются к нему, все такие разные, все за него беспокоятся. Маленькая Люсия, у нее даже гоглы заплаканные, будто он умер и вот только что возвратился обратно. Шеф Игнис, местный батя. Рэми с Варисом, обрадованные, переглядываются без слов и не пускают Айну драть Гало волосы. Хэрис Ардебит тоже здесь, выдыхает с облегчением, Мэйс и Гера, оба рядом с ним, как всегда вместе, крепко держатся за руки. Айна, вся в слезах и соплях, все равно красавица. И Гало. Самый дикий отбитый пожарник. И Лио влюбился в него на свою голову. Больную грудь его заливает теплом. — Лио! — Босс, ты как? — Лучше всех. С опозданием до него доходит, что пока огненные тарились по приютам и прочим лишениям, в цивилизованном мире, стало быть, изобрели лекарство. Или хотя б средство от симптомов. Все еще жутко больно, но хотя б не тянет кашлять, как бомжа-туберкулезника. И да, теперь все по-любому знают про его болезнь. Васильки, лол. Рил даже б дебил заметил. Прибежавшая на крики медсестра осматривает его и выгоняет ораву в коридор, уносится за доктором, и целых пять минут Лио наслаждается блаженной тишиной. Потом отцепляет от себя катетеры и пробует встать. Гало нерешительно сует нос в дверь, мнется на пороге. Айна явно толкает его в спину. — Лио? Честно, за короткое время с ними он слышал свое имя больше раз, чем за всю жизнь. Воспоминания о матери, ну, те, которые в белоснежных бутонах и никак не совпадают с реальностью, остаются где-то позади, где Лио ни во что не верил и был один. А теперь у него целая семья. Придурки как на подбор, но все же. Даже нашли его непонятно как, а он старался спрятаться в чаще. Гало как-то виновато колупает пряжку на штанах. — Иди сюда. Гало подлетает к нему почти одновременно с тем, как он прыгает на него, и то прям прыжок веры в его обколотом обезболом состоянии, и отличная возможность прикрыть свою слабость. Больничная сорочка ему слишком длинная, руки его не слушаются, плохо гнутся, но он обнимает Гало за шею, льнет всем телом, и Гало жмет его к себе в ответ и все никак не затыкается. Почему да почему. Потому. И тема закрыта. — Почему не сказал? Лио фыркает. Нос ему щекочут синие пряди, легкие больше не разваливаются, но все равно под прессингом. Голова немного кружится. Цветы поднимаются по пищеводу и просятся вместо ответа. — Не знаю. Я тоже дебил. Он плюет василек в ладонь, прячет, но Гало вынуждает его раскрыть и показать. Бутончик немного пожеванный, весь в слюне и крови, но все еще крепкий, уверенный. Гало таращится так, словно никогда не видел ханахаки. Лио задумывается и впрямь допускает такой вариант. На самом деле Лио знает. Необязательно дебил, но и сказать не мог, да и как тут скажешь, когда мама умерла от этого, когда сам себе поклялся и не сдержал. Недостойный поступок. Гало наверняка так не думает, но и не спрашивает больше. Вместо тысячи слов тыкается в него губами и заставляет открыть рот. — Точно дебил. — Замолкни. Ему жутко стыдно, но Гало настаивает, соскальзывает языком ему по зубам и вытягивает еще один василек, сплевывает на пол. Потом еще и еще, голубой, красный. Потом стебель, влажный и с листочками, и у Лио глотка горит и прям охота закашляться снова, но он сдерживается, стоит смирно, пока Гало срывает васильковые поля в нем и бросает разоренную клумбу к их ногам. Становится несоизмеримо легче. Лио поддается, помогает ему вытащить соцветие, чтоб летело мимо на кафель и пачкало все вокруг. С последним цветком его отпускает насовсем. Гало вытирает рот от его крови. — Лучше? — Мхм. Гало по-прежнему держит его в объятии, Гало смотрит на него сбитым фокусом, и это оно, тот самый розовый свет и нежность, с которой Лио узнает любовь, с которой просекает взаимный тупняк и вот это вот все. Почему-то именно в этот момент в нем срабатывают все триггеры и рефлексы сразу, и он думает про девушку с лилиями и вновь деградирует до крокодильих слез, и вообще-то это смертельная болезнь, неизлечимая, но он живой, босой и относительно целый. И еще влюблен. Гало мажет кровь по лицу его. Наклоняется, чтоб поцеловать ему веки, щеки, нос, до странности щекотное место меж носом и губами. Без цветов классно. Лио закрывает глаза. Лио верит.