Её персональный ад.

      Очередные кусты остались за хер знает каким поворотом. От этого Даня на радостях поскользнулась и полетела в говновидную октябрьскую слякоть. Правда, девушка не собиралась в ней задерживаться. Мигом вскочив, Браун снова грохнулась, но уже не на живот, а на задницу. Девушка попыталась хотя бы оказаться на ногах — уперлась руками в грязь и приняла позу на подобии «собака мордой хер знает куда». Увы, но у неё не хватило сил для того, чтобы встать, поэтому Даня, сокрушённо вздохнув, вновь села и уткнулась лбом в колени. В спину ей подул довольно-таки прохладный ветер, как бы говоря: «А ВОТ НЕХОЙ БЫЛО ВОДОЛАЗКУ НАДЕВАТЬ, МЁРЗНИ ТЕПЕРЬ, СЦУКО!». Недобегунья поёжилась, приподняв голову от коленной опоры и зябко приобняв себя за плечи. В голове флэшбэками промелькнул весь сегодняшний день и его последствия, коими являлась, собственно, сама Браун, восседавшая в грязи. В лесу. Вечером. Такая вот романтика, на хую два бантика…       «Ну какого чёрта меня понесло? — с горечью думала Даня, постепенно осознавая, что она, блять, замёрзла. — Это же интернат, в поведении его обитателей нет ничего удивительного, так что…»       Внезапно сзади отчётливо послышался приглушённый хлюпающий звук. Такой мог образоваться, если бы кто-то крался к девчонке со спины по грязи. Вскочив резвее любой сивой кобылки, Браун проорала: — Я из ШИИСПа!

***

      Школа-интернат имени святого Петра, короче именуемая ШИИСПом, была обителью для сложных детей и детей, попавших в трудную жизненную ситуацию. Находилась эта школа на улице маршала Брутска, которая прослыла в Старом Беннингтоне неблагоприятной зоной, и в основном из-за этого самого ШИИСПа. Некоторые люди боялись даже близко подходить к этому приюту. Кто-то сочинял про него мрачные истории а-ля «В школе святого Петра в подвале пытают детей», ну и другую ересь этого рода. И вот волей судьбы, недели две с лихвой назад, пятнадцатого сентября, 14-летняя Даниэла Браун попала в это очаровательное местечко, как ребёнок с трудными жизненными обстоятельствами. Впоследствии, этот день она будет вспоминать, как начало своего персонального ада.       В интернате Браун перековеркали в Даню и поселили в комнату с восемью девушками: Лавандой Сéрвуд, Кэтрин Флэтчер, Натали Вéссер, Хельгой и Греттой Стоун, Жанной Наоби, Эмилией Шредбер и Оливией Робинс. В первый же день Хельга оттаскала новенькую за каштановые волосы, оправдывая этот поступок тем, что «это начало обряда посвящения в наш коллектив». Оливия смыла фотографию родителей Даниэлы в унитаз, а Жанна украла у девушки кулончик с красиво вырезанной розочкой. Даня это стойко вытерпела. Это ещё цветочки, с ней и похуже было!       Однако вскоре эти «цветочки» стали превращаться в полноценные ягодки. День сменялся днём, Браун уже перестала быть новенькой и постепенно влилась в число «стареньких», однако отношение сожительниц по комнате к ней это не изменило. Наоборот, неприязнь со стороны девушек почему-то усилилась, а вместе с этим усилилась степень неадекватности тех гадостей, которые они ей делали. Как-то из-за одной такой пакости, сделанной Лавандой, Даниэла угодила на день в карцер.       Немного пояснений. Карцер — это такое место, в котором единственное, что ты свободно можешь делать, это молить Бога о том, чтобы он дал тебе поскорее сдохнуть. Сие действие ты совершаешь, сидя/стоя/лёжа в одной позе под наблюдением видеокамер. Из динамиков иногда раздаётся голос наблюдателя, который даёт тебе минуты две-три, чтобы сходить в туалет. В зависимости от степени твоего косяка, из-за которого ты сюда попал, тебе вычисляют время для сна. К примеру, проступок, за который наказали Даню, был спёртый Лавандой из сумочки воспитательницы кошелёк, который Сервуд подкинула Браун. Это высчитали четырьмя часами сна (шатенке дали поблажку, так как она ни разу не была в карцере и первый раз накосячила) и двадцатью часами сидения в позе лотоса с трёхминутными перерывами на поход в туалет.       Вобщем, карцер — это место, где провинившиеся отбывали наказания. Косячили многие, но попадать туда решительно никому не хотелось, и Дане, пережившей эти двадцать часов мучений, тоже.       Но наше повествование не будет задерживаться на несчастном карцере, а пойдёт дальше, и остановится оно на сегодняшнем дне Даниэлы. Поехали, как сказал бы Гагарин (а он-то причём?).       Утро у шатенки было как утро. Утренное такое. Птички сияют, солнышко поёт. Вернее, солнце не пело. Его вообще не было, как, впрочем, и с какого-то хуя сияющих птиц. Небо было серое, подобно будням Браун. Казалось, что ещё миг-другой, и оно разразится бурными рыданиями, размешивая и без того похожую на чей-то понос грязь, навевая тоску ученикам ШИИСПа и усиливая их желание сдохнуть в понедельник, хотя, если судить по отдельным «оптимистичным» кадрам, это желание и в другие дни недели никуда не исчезало.       К своему огромному изумлению, Даня проснулась от рявканья ночной воспитательницы, голосившей на весь этаж «ПОДЪЁМ!». Не от вылитого прямо в лицо таза ледяной воды, не от резкого сбрасывания с кровати, и даже не от сланца, впечатанного в лоб, а просто от ора питки! Этому началу дня девушка была несказанно поражена. Она осторожно заглянула себе в тапочки, осмотрела комнату, но ничего подозрительного не заметила. Сонные и похожие на варёную лапшу обитательницы девятой комнаты хмуро откидывали одеяла в стороны, не менее хмуро вставали и, закинув полотенца на плечи, а заодно вооружившись щёткой и пастой, шли умываться. «Похоже опять у пацанов полночи сидели», — совершая те же действия, подумала Даня. Её мысли, впрочем, вскоре подтвердились. — Чё, Жан, лез к тебе вчера Коллин? — любуясь собой в зеркале, осведомилась Хельга, пальцами прочёсывая свои блондинистые волосы. Наоби, полировавшая свои зубы, покосилась на её отражение. — А кы оуда жаешь? — спросила она. Стоун лениво повернула голову в сторону подруги. — По-английски, пожалуйста, — попросила она. Жанна сплюнула пасту в раковину. — Ты откуда знаешь? — послушно повторила девушка. — А у неё глаза везде и на всё, — ухмыльнулась Натали, закинув полотенце на плечо. — Особенно на мужские писюны…       Раздался не по-девичьи кобылиный ржач — это захохотали Лаванда, Жанна и Кэтрин. Гретта ограничилась поднятым вверх большим пальцем…ноги. Руками она давила прыщ на носу. Оливия подавилась пастой, а Эмилия просто фыркнула, буркнула «Озабоченные…» и ушла. — Какие подробности всплывают, — наигранно удивилась Лаванда. — Ну что, Хельга? У кого больше: у Фреда или Давида? — А ты что, не знаешь? — блондинка грозно сверкнула болотистого цвета глазами. — Вроде бы ты с ними двумя спала, тебе виднее…       Против своей воли Даниэла ахуевшим взглядом взглянула на запнувшиюся и резко замолчавшую Сервуд. Та подёрнивала себя за тёмную прядь, выбившуюся из пучка — привычка, выдающая то, что обладательница этой самой пряди нервничает. — Это вышло по пьяни… — буркнула брюнетка, однако глаза на Хельгу так и не подняла. — Но вышло ведь, — та взяла свою зубную щётку, автоматом взглянув в зеркало. Её глаза впились в отражение замешкавшейся и слегка растерявшейся Браун. — А ты чего уши греешь стоишь? Интересно? — грубо бросила Стоун, кивнув подбородком на шатенку. — Ничего я не грею, — сказала Даня. — Мне ведь тоже умыться надо. — А чего ты тогда стоишь, м? — Лаванда, чья минута стыда завершилась, буквально накинулась на девушку, желая словесно выплеснуть все свои эмоции после неприятного казуса. — Хочу и стою, — мрачно пояснила Даниэла, выдавливая пасту. — Тебе какое дело? Иди лучше выясни, у кого достоинство длинней. Пацанов-то ещё много осталось, чего ты на Давиде и Фреде остановилась?       Ванна огласилась хохотом. — Видишь, Сервуд! — смеясь, отозвалась Гретта. — Тебе новенькая рот заткнула! — Заткнись и дави вулканы на своём ебальничке, — постепенно краснея, прошипела уязвлённая Лаванда, сжимая кулаки. — А ты, — она грозно шагнула к Дане, — не раскрывай на меня своего рта!       Шатенка, покосившись на неё скучающим взглядом, стала чистить зубы. — Корону на голове лопатой поправь, — когда полировка «клавиш» осталась позади, посоветовала Браун, плеснув себе в лицо холодной водой. Вновь было разговорившиеся и даже почти ушедшие девушки притормозили, готовясь созерцать продолжение конфликта. — Чего сказала? — нехорошо переспросила Лаванда. — Вот ты сколько в ванной торчишь, так хоть бы уши промыла, — Даниэла откинула волосы за спину. — Я тебе рекомендую корону на голове от души лопатой поправить. — Что-то ты говорливая больно стала, — Сервуд склонила голову набок, и взгляд её прищуренных серых глаз впился в лицо так называемой собеседнице. — Давно пиздюлеев не получала? — На речевые способности никогда не жаловалась, — сказала Браун и, протиснувшись между соседками по комнате, покинула ванную.

***

      Сейчас Даня с учащённым сердцебиением смотрела на того, кто, по её мнению, после слова «ШИИСП» должен был, крестившись и вереща какую-либо молитву, бежать от неё куда подальше, ведь именно такая (ну или почти такая) была реакция у людей на «воспитанников Петра». Но то ли этот кто-то был долбаёбом, то ли он был долбаёбищем, однако убегать он не собирался, а наоборот — стоял на месте и вроде даже сделал навстречу Браун маленький шажок.       Девушка удивлённо рассматривала этого самого долбаёба. Карие с янтарным отливом глаза наткнулись на вроде бы синюю маску с вырезами в области гляделок, откуда вытекала черная субстанция, чем-то напоминающая слёзы, но это было сложно утверждать, так как был сумрак, да и Даниэла не могла похвастать кошачьим зрением. До сих пор неизвестный кто-то немного ссутилился, делая шаги к ней, и вот тут-то она заметила что-то, тускло блестнувшее в его руке в слабом сиянии звёзд.       Шатенка дико завизжала. Резко развернувшись на сто восемьдесят градусов, она, светя грязной задницей, кинулась прочь, молясь, чтобы этот вооружённый придурочный не умел бегать ну или хотя бы был хромоножкой.       ХЕРАК!       Что-то будто врезалось Дане в плечо, и она тут же почувствовала резкую обжигающую боль. Вскрикнув скорее от неожиданности, Браун споткнулась и эпично полетела в свою уже почти родную грязь. Почему эпично? Потому что кверху каком, мордой вниз. Еле как отодрав лицо от земли, шатенка перевернулась на спину и оттолкнулась руками, собираясь отползти, но, не найдя равновесия в скользкой жиже, упала на спину. Плечо тут же пронзила боль. Даня поморщилась и осторожно приподнялась на локте здоровой руки, осматриваясь вокруг и прикидывая, далеко ли она убежала от этого чокнутого с оружием. И только она хотела обрадоваться, как увидела медленно приближающийся к ней силуэт. С полными ужаса глазами девушка смотрела, как очертания мужской фигуры становятся всё ближе, а картинка собственной могилки перед глазами всё ясней. Рот бегуньи распахнулся в немом крике, которому так и не суждено было пронзительным нотами прокатиться по лесу, заставляя редких птиц испуганно вспархивать со своих ветвей. Девушка, не в силах от шока и испуга даже отползти, просто тупо таращилась на то, как неизвестный подходил ближе и ближе. Вот он, судя по всему, замахнулся…       Тут Даня почувствовала боль в виске. Последнее, что она увидела, прежде чем потерять сознание — смутные контуры силуэта, нависающего над ней.