Простишь?

***

Какого лешего Арсений вообще в те подворотни попёрся? Он гулял. Один. Захотел купить пивка и провести прекрасный вечер в компании ютюбчика. Опять же — один. Зашёл во дворы, потому что там был неплохой круглосуточный. А тут этот… Ёбаный ж ты в рот. И ведь даже не было: помяни чёрта, и он появится; вспомни про говно… и так далее по списку. Вот вообще ничего хотя бы отдалённо напоминающего. Так какого дьявола тогда? Не понятно. Эта хуетень в его планы на сегодня вот ни разу не вписывалась. Залипать на прохожих — да, пинать хуи — да, считать голубей — да. Да что угодно, блять. Но Антон Шастун — нет. И похуй на то, что этот тип сам об этом думает. Если ему в принципе есть, чем думать. Попов ей-богу не спиздит, если скажет, что глубоко в этом сомневается. Арсений вроде бы был человеком хорошим: налоги платил, бабушкам места в метро уступал, пару раз кормил бездомных котов и даже от чистого сердца раздавал свои вещи нищебродам нуждающимся. Собственно поэтому назревал вопрос: с хуя ли тогда судьба над ним так издевается? Где это клишированное «каждому по заслугам», а? Хотя, наверное, там же где и «каждому по потребностям». В пизде справедливости. И погода как назло поднасрала: здесь большая такая лужа на всю дорогу красуется, а на единственном сухом островке эта каланча под два метра ростом встала и стоит, путь загораживает. У Шастуна куртка увесистая, и он всем своим видом напоминает непроходимую, высокую скалу. Ну или дуб дубом. Кому как больше нравится. У Попова уже в горле першит, как выпить хочется. И креативная вывеска «Продукты» манит аки путеводная звезда. Поэтому Арсений пытается его аккуратно оттолкнуть и обойти так, чтобы тот в лужу не пизданулся. На Антона в принципе похуй, но ведь брызги полетят мощные. Но Шаст делает шаги, как борец на ринге, глуповато над ним посмеиваясь. Пиздец забавно. Ага. Как новогодние шутки про прошлогодний салат. Затихает, а потом: — Привет. Попов от его голоса морщится, будто с ним не здороваются, а шлют куда подальше. Хотя в этом случае он бы с удовольствием сходил. Побежал бы, как довольная козочка. — Я что-то стрёмное сказал? — Просто съеби нахуй с дороги. — Не, Арс, давай-ка попиздим. Его тон насмешливый и излучающий уверенность в том, что всё будет именно так, бесит. Он достал его. Все нервы ему, блять, вытрепал. Нихуя уже не осталось. Арс от одного его вида рвать и метать готов. И не факт, что речь идёт не о шастуновском нескладном тельце. — А нам разве есть о чём? Арсений показательно на него не смотрит, подпинывая камень ботинком. Он пытается выглядеть расслабленным, но как раз это его с головой и выдаёт. Палится человек, что поделать. Их хороший фонарь освещает так, что Антон видит всё: плотно сомкнутые губы, руки в карманах, которые там только потому, что сто пудов трясутся, камень этот и поза в развалочку — фальшь. У него каждая мышца напряжена, как струна, к гадалке не ходи. Попов злится. Попов бесится просто. И не из-за дурного характера, как Шастун подумал бы раньше. Он его изучил, он его выучил, как стишок на литературу. Каждый херов жест что-то да значит. И Шастун вычисляет, ловя каждую эмоцию. Арсений сейчас такой, потому что ему больно. Ему пиздец как больно. И страшно. А тут ещё шастуновское довольное ебало перед глазами. Но что он мог поделать, если это искренняя реакция организма? Да и хотел ли? — Типа да. И вообще… я это… ну… извиниться хотел. Хуёво тогда получилось. Арсений на него смотрит. Нет, не так. Он своим болючим взглядом прожигает в антошкином сердце ёбаную дыру размером с Марианскую впадину. На Попова чужими эмоциями хлещет так, что хочется закрыться, развернуться и уйти, но когда он пытается это сделать, его предсказуемо останавливают. — Простишь? Чего, блять, а в ЗАГС потом с тобой на досуге не сходить, не? Антон тянет к нему руку, а Арсений ебашит по ней своей клешнёй. Нахуй. Его от воспоминаний мутит, но он говорит: — Ты меня изнасиловал. — Я тебя не насиловал. — А как это тогда называется? — Ты не сопротивлялся даже. — Потому что я, блять, не мог. Шастун головой мотает и запускает пальцы в волосы. Не так всё было. Не так. Ну или не совсем так. Однако Попов вцепился в это «изнасиловал», как каторжник в лишнюю корку хлеба. Хер отберёшь. Арсению холодно. Тут. Рядом с ним. Сразу вспоминается, как он голый под ним лежал. Тогда тоже было холодно. Он дрожал, как в минус тридцать, и чувствовал, что зубы стучат. Антон берёт его за плечи. Арс пытается вырваться, но хватка крепкая. На него накатывает паника. Глаза бегают, и дыхание сбивается. Шастун видит. Шастун чувствует. Шастун продолжает держать его, потому что надо. Им надо поговорить. А если отпустишь, то съебётся ведь и даже «пока» не скажет. Глаза в глаза. Как раньше. Когда друзьями были. Лучшими. Только вот Арсений дружил, а Антон дрочил. Так и уживались до поры, до времени. — Какая-то хуйня у меня к тебе дикая. Не проходит никак. Так ведь и ебануться можно. — Ну и вперёд. С высотки, например. — Тебе меня вообще не жалко? Я ведь не сплю совсем, всё о тебе, о нас думаю. Нахуй… — Вот именно: нахуй. Нахуй это, нахуй тебя, Шастун. — Нахуй нас? — Нахуй. Нахуй. Как же прекрасно это звучит, но по лицу Антона понятно: он и рад бы — и нахуй, и в пизду, и далеко и надолго, только вот Попов у него, как блохи у собаки. Заебал, сил нет. Но без этого себя представить уже сложновато. Шастун, как придурошный аллергик весной: его от Арса воротит, а он продолжает им дышать. Антон снова к нему руку тянет, к щеке. Его к ней, как магнитом, тянет, прикоснуться хочется жуть как, но Арсений его руку перехватывает и ощутимо сжимает. Шастун жмурится. Всё. Сейчас он сломает ему пальцы, надежду и, тут будет слишком пафосно, жизнь. А потом довольный собой свалит за пивасиком. Но нет. Арс просто заставляет отпустить руку, пристально смотрит в уже открытые глаза — и взгляд этот странный хуй разберёшь, он вроде в душу смотрит, а вроде поверхностно как-то, сквозь. А потом резко отталкивает и уходит, прикидывая, что Антону придётся постирать штаны.

***

два месяца назад.

Белый. Когда открываешь глаза после грандиозной во всех смыслах попойки, то потолок перед глазами белый, а ещё мутный и плывёт. Ну, а как иначе? Любишь пить, люби и страдать после. Таков уж жизненный баланс. У Арсения болит всё тело, хотя он ещё даже не пробовал, не пытался пошевелиться. Ломит. Каждую косточку. Одинаково сильно — что большую, что маленькую. По ощущениям примерно то же самое, как если бы по нему проехал бульдозер, переломал и стёр его в песок, а детишки потом вылепили из этого неказистые куличики. Крендельки. Это более точное описание ситуации. Тот ещё крендель. Звучит практически как название автобиографии. Однако нет. Попов ведь приврать любитель, он выбрал бы что-нибудь лестное и в добавок странное. Весёлое. Под рукой нет воды, а во рту предсказуемо пустыня Сахара в свои самые жёсткие времена. С этим даже головная боль не сравнится. Встаёт. Путь до кухни — бегущий по лезвию: не споткнуться, не наблевать, не пиздануться. Не встретить по дороге его. Его. И хули так сердце кольнуло? Не резко, чтобы миг — и отпустило. Тут как будто кто-то взял спицу и с злым, ненормальным смешком скрёб ей по мышце, которую все так любят романтизировать, добрую минуту. Не встретил. Вода. Таблетка. Табуретка. Арс делает большие глотки и держит водичку во рту, будто полощет ей — зубы, дёсны, язык. Только вот не поможет это нихуя, хоть доместоса полную пасть налей, очиститься не выйдет. А ему бы не помешало: хлоркой вместо геля для душа и наждачкой вместо мочалки. Ага, а воду заменит спирт. Хули нет-то? У Арсения в голове бомба замедленного действия. И полнейшая каша из событий. Страшно пошевелиться лишний раз, вдруг всё это дерьмо перемешается и нахуй рванёт. Весь город тогда снесёт, инфа сотка. Он прикладывает холодную бутылку с водой ко лбу и чувствует, как жизнь начинает налаживаться. Он прикрывает глаза, видит короткие флэшбеки и чувствует, как жизнь кубарем катится в пизду, задорно напоследок посмеивась. Ему стыдно. Ему мерзко. Ему хочется всё забыть. Выдрать ебаную страницу из своей биографии, скомкать и съесть, чтобы уж наверняка. О. Арсений сделал бы это с таким аппетитом, что стадо слонов обзавидуется, нервно покуривая в сторонке. Не думать. Ему нельзя об этом думать. Только не сейчас, когда каждая мысль ощущается сильнее поставленного удара. Висок. Скула. Живот. Хуевы картинки перед глазами. Почему до сих пор не придумали наказание худшими воспоминаниями? Садишься на стул и вперёд. Двадцать четыре на семь прокручиваешь в башке собственные зашквары под присмотром милого дяди в белом халате, пока срок в Азкабане не закончится. Это ведь так действенно. Правда. Например: Поцелуй. Хочется плеваться, зубы чистить с такой силой и быстротой, пока вся полость рта кровью не покроется, пока эмаль не будет скрипеть, выдавая мотивчик «какой же ты сказочный долбоёб, тра-ля-ля». А потом выхаркать всё это и смывать до тех пор, пока вода в раковине не станет кристально чистой. Отсос. Зашить бы рот. Красиво. Крестиком. Арсений умеет, его как-то в детстве учили забавы ради. Там и иголка подходящая — длинная, с большим таким ушком. Удобно будет. А то у него, блять, руки трясутся как при болезни Паркинсона. Хуй нитку вставишь. Зашить, чтобы он не открывался больше. Никогда. Ни один херов раз в будущем. Секс. У него, блять, жопа горит так, как ни у одного хейтера в интернете. И это так хуёво звучит, что хоть вешайся. И если даже звучит, блять, хуёво, что тогда по ощущениям? Лучше вообще не представлять. Все эти руки, пальцы, кожа к коже, колено, пропихивающееся между ног — табу для мыслительного процесса и визуализации. У Попова комок к горлу подкатывает от малейших воспоминаний. И правильно. Он ведь мужик. Мужик. А не ебаный пидор, чтобы глазками хлопать и просить ещё. Хуйня. Какая же это хуйня. Его вырвало. Арсений сидел в обнимку с унитазом. Бледный, потерянный, не знающий, что ему, сука, теперь делать дальше со всем этим дерьмом. Для начала смыть. А потом съебаться далеко-далеко первым же самолётом, прихватив только самое необходимое. В Омск. Он истерики закатывать не будет. Заяву писать не будет. Рыдать над сорванным цветочком тоже. Чё он тёлка что ли какая? Чай не сахарный, не растает. А жопа, она, не голова. Хули над ней трястись? Мерзко только это всё. Как же, блять, мерзко. И не от того, что ему в очко хуй запихали. Нет, это тоже скверно, конечно, но стерпеть можно, а вот то, кто это сделал, — никак нельзя. Антон. Они дружили хер знает сколько лет, жили даже вместе какое-то время, без «б» ходили друг перед другом в труханах, смотрели футбик под пивас и вместе клеили девочек. Всё как у всех. Ок, да? А тут на тебе: снимай носки, давай ебаться. Та ещё заявочка, ну с кем не бывает. Подумаешь. Когда Шастун к нему со всей этой слюнявчиной полез, Арсения как будто из тазика ледяной водой окатили. Зубы стучали, и он как минимум его укусил. За нижнюю губу, кажется. И на этом бы остановиться: перепили, бес попутал, привиделась баба вместо тебя, шутка-минутка. Да окей, Господи. Попов бы на любой вариант из этих согласился, но на этом всё равно ведь ничего не закончилось. А жаль. Когда Шастун ему язык в рот пропихнул, Арсений от неожиданности… ответил. Да и не было это настолько хуёво, чтобы отплёвываться прямо там. Ничем от гетеро-поцелуев не отличается, разве что короткая щетина даёт о себе знать. А так… губы, язык, зубы — никакой ведь по сути разницы. Хотя нет. Не всякую тёлку так засосёшь: грубо, кусаче, волосы сжимая и стараясь намотать на кулак. Завизжит она. А Арсений нет. Арс вообще в какой-то ебаной прострации находился, пока Антон поповский рот губами втрахивал, вжимая его самого в спинку дивана. Глаза прикрыл и чувствовал. Чувствовал. Что опидорел и ёбу дал. Хотя это ещё мягко сказано. Антон на него смотрел тогда так, что ощущалось — хочет. Он своими трясущимися руками его плечи сжимал и облизывался, как девственник пробравшийся в гарем. Попову становилось жутко. — Тох… — Заткнись. Просто заткнись сейчас, ок? Сглатывет. Он ведь, блять, натурал до мозга костей. Наверное. Натурал, который вполне по доброй воле лизался со своим лучшим другом. Но это — одно, а то, что может быть дальше, вот совершенно другое. — Тох. — Завали ебало, а? Антон улыбается. Дико. А потом снова целует. И дальше всё в ебучем тумане — руки, ноги, звуки. Стоны. Шастун говорит: арсеньевы. Но ведь хуйня это всё, правда? Он ведь не пидрила от хуя-то в жопе стонать. Попов просто такой: ну если расслабиться, то это будет не так больно и быстрее закончится. Ага, блять. Точно. В Омск он уехал тем же днём. В Омске хорошо. Душевно. В Омск смски приходят. Двадцать первый век, все дела. Ну нигде от личной жизни не спрячешься. Арсений на них не отвечает Антону лично. Но отвечает. Своеобразно, да? «Серый сказал, что ты в Омск сваливаешь». «Напиши, как долетишь». «Пожалуйста». В историях в «Инстаграме» появляется видео с геолокацией омского аэропорта. Волнуется ведь, скотина. «Как ты?» «Ты не спросишь, но мне хуево». «Без тебя» он удаляет, но уведомление всё равно приходит. И где этот хвалёный прогресс? Кругом одно наебалово. Арсений выкладывает видео, в котором улыбается и жарит блинчики для всей семьи. Ему не плохо. У него просто нет сейчас на это времени и права. Здесь родители, старые друзья и родственники. Сейчас вообще не до этого. И только ночью вместо подсчёта овец можно перебирать отборные маты в свой адрес, вспоминая антошкины губы на своей шее и сильные руки на своих боках. Ебаный стыд. Ему ведь это не нравилось? Не нравилось, да? И почему в прошедшем времени? Не нравится. Арсению это не нравится. Попов по девушкам и, учитывая возраст, скорее по женщинам. А Шастун в эти категории ни с одной стороны не вписывается: ни по возрасту, ни по сиськам. Он даже в этой пидорской хуйне себя совсем с другой стороны позиционирует. «Возвращайся скорее». И в ответ фотография в социальной сети: «Чёрт, как же не хочется уезжать, но…» Когда Арсений вернулся, то зрелище перед глазами предстало такое, что челюсть с пола пришлось подбирать. А так ведь и до вставной недалеко. Хотя не хотелось бы, конечно. Антон лежал на его кровати, в его, блять, квартире, обнимая скомканный плед, уткнувшись носом в подушку. Она вся им пропахла — Арсением. Несмотря на то, что времени с отъезда прошло прилично. — Мне тебя сейчас с лестницы спустить или подождать, пока ты носки натянешь? Шастун открыл глаза, жмурясь с непривычки, а потом они у него от искреннего, почти детского восторга и удивления расширились до размеров одной далёкой-далёкой галактики. — Не гони меня. Я ж сдохну, Арс. И как же хочется сказать: подыхай. Подыхай, блять. Долго, мучительно, а потом сгнивай в сырой земле. Хочется, но не можется. А ещё оставить его здесь мысль возникает, чтобы за жизнь наконец перетереть. Хочется, но как же колется, кто бы знал. — Сваливать будешь, ключи на тумбочку кинь. Они у Антона были. Ну так, на всякий случай. Вдруг у старичка сердце прихватит, или он в приступе склероза свои где-нибудь просрёт. А Шастун тут как тут — на помощь прибежит. Попов уходит на кухню. Он стоит там и гипнотизирует взглядом пустой холодильник, потому что нужно чем-то себя занять. Но и жрать реально хочется, если честно. Появление Шастуна за спиной он замечает. — Ты ведь знаешь, что я прав. Он начинает тихо, будто боится, но к концу фразы уже говорит уверенно. Так, как и надо. Продолжает: — Ты тоже этого хотел. — Нет. Упрямо, колко, лживо. Шастуну не надо даже его рожу видеть, чтобы это почувствовать. Потому что он всё это наблюдал и ощущал в ту ночь. А больше для правильного мнения нихуя и не требуется. Тут ведь всё просто как дважды два: трахнулся по пьяни не с грудастой блондинкой, а лучшим другом (опять же не женского пола) и зассал. Последствий испугался и репутацию свою запачкать. Он же ведь не Антошка, который ебал во все дыры мнение окружающих. Его, кстати, тоже ебал. И, во чудо, это даже к делу как раз относится. — Пиздишь. — Нет. У Попова видок был скрюченный весь, как будто он медленно наклоняется к земле, чтобы в ней же себя закопать на веки вечные. И кого волнует, что этаж даже не первый? Его хотелось встряхнуть. Не хочешь жалеть — не делай, а если сделал, так, блять, не жалей. Логично, правда? — Арс… в этом ведь нет ничего такого. Двадцать первый век, хули. Ты хоть сам себе не ври. — Я не педик. — Не педик. Это по-другому называется. — И как же тогда? — Би. Неимоверно захотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Желательно по голове. В идеале вообще в язык, который говорит слишком правильные вещи. Слишком. Но Арсений в этом никогда не признается. Благо, что все сковородки перед отъездом были убраны в шкаф. Попов всё ещё стоит к нему спиной, и Антон не предпринимает попыток ситуацию исправить. Ему хочется выть. От досады, никчёмности и собственной неправильности. Неправильности. Действительно двадцать первый век, только вот это нихуя не помогает, с какой стороны не подойди. Он не гомофоб, нет. Просто другие пусть хоть на потолке, хоть с животными, хоть с Басковым, хоть вчетвером — а ему такого не надо. Он нормальный. Нормальный. Арсению такое не нужно. Ему и в темноте с бабой в кровати под одеялом в классических позах заебись. Возраст и взгляды ну совсем другие. Он о похождениях Антошки всегда слушал, смущенно отводя глаза. А сейчас с ним такая хуета творится. Да ну её в пизду. — Уёбывай. Я устал с дороги, спать хочу. Извини, что с собой не зову. Ну сам понимаешь. У Арса насмешка грустная и рука, которая нервно трёт лоб. — Но мы ведь поговорим потом? — Потом.

***

— Арс, открой дверь. Я знаю, что ты дома. Стучит и даже дверь ботинком пинает, но аккуратно как-то. Боится, что соседи ментов вызовут, а у него штанишки мокрые и к жопе прилипают. Мерзко. В таком виде только землю на зоне топтать и сухарики грызть, ага. Пять минут, десять. Антон садится на холодный пол и настойчиво скребётся в дверь, как кошак бездомный. Шанс, что его пустят, один из ста, блять. А фортуна от него давно почему-то отвернулась. Так что надеяться не приходится, но он всё равно продолжает здесь сидеть. А Арсений реально уже дома: сидит на диване, пьёт говняный пивас, потому что тот куплен по огромной настораживающей скидке, на большее денег не хватило, и смотрит какую-то хуйню. На телефоне видос с «КЛИККЛАК», в который Попов даже не всматривается. Хотя там должно быть смешно. Но Арсу в принципе сейчас на душе не весело: сердце противно жмётся и пальцы дрожат. А ещё его в тугую такую нервную пружину скручивает от страха и предвкушения. По спине пробегает стайка мурашек. В его жилище слышимость дай бог, стены как в кукольном домике: ты ещё не чихнул, а сосед уже кричит: «будь здоров!» Такие дела, так что Антона он слышит. Все эти «Арс», «открой», «будь человеком» и коронное: — Блять, я тут яйца скоро из-за тебя отморожу. И придётся ему как курочке их отогревать. Шастун бы, наверное, не отказался. Фу. И Арсения так и подмывает крикнуть: «Так какого ты тогда здесь сидишь? Вали домой», но он этого не делает. Сидит ещё минут десять, а потом идёт открывать дверь. Антон, который на неё наваливался, едва не наебнулся в поповские ноги. — Ого. Как быстро ты перешёл на новый уровень извинений. — Дохуя, блять, смешно. Щас описаюсь. — Ну… будущее время тут явно ни к чему. Антон на него так зыркнул, что Арсений себе от смеха прикусил язык, а потом вошёл в квартиру, отряхнув свой зад. Шастун скинул с ног кроссовки, а с себя куртку. — Есть чё-нибудь сухое? — Стой тут, сейчас принесу. Попов расщедрился на спортивки. Слава богу, что размер у них был плюс-минус одинаковый. Так в принципе и домой можно было бы пойти, а то с мокрой жопой как-то не солидно. Одно дело — несколько дворов, другое в соседний район пилить и наверняка с пробками. — Так что мы решаем? Антон чесал свою черепушку, потому что нервничал. Он уже переоделся, но по-прежнему топтался в коридоре, потому что в комнату его никто не приглашал. Раньше оно ему и не требовалось, приглашение это. Но то было раньше, а сейчас случай совсем другой. И Шастун вроде как не по-дружески зашёл да и до сих пор находился у этой графини в немилости. — Ну это же элементарно, как я и говорил: я остаюсь дома, а ты идёшь нахуй. На все четыре стороны то бишь. Штаны можно не возвращать. Подарок! — Так ты хочешь быть сверху? — А? Лицо Попова сейчас — просто бриллиант. Такие эмоции. Ух!

***

— Да не могу я так! У меня даже не встанет. Антон лежит на кровати, наблюдая за нависающим над ним Поповым. Тот выглядит, как инопланетянин в «Пятерочке», явно не понимая, что и как здесь нужно делать. А главное: нахуя ему это в принципе нужно? Вот правда. — Это хуйня какая-то, Тох. Мне не нравится. Шастун цокает языком и садится, заставляя товарища по несчастью сделать то же самое. — Есть у меня одна идея, только обещай не орать. Арсений заторможено кивает, потому что в очередной раз у него отключаются мозги. Ну в такой ситуации. Учёные бы назвали это эффектом Шастуна, а он сам — редкостным кретинизмом. И всё, что Попов выдавливает из себя, пока Тоха роется в тумбочке, это: — М-м? Весьма содержательно. Антон вытаскивает из ящика чёрную маску для сна и тут же надевает её на Арсения, в душе отмахиваясь от озадаченного «какого хуя?». — Удобно? А теперь расслабься и получай удовольствие. Арс сам поправляет маску, потому что надета она криво. — Это бред какой-то, Тох… Если ты там головой об дверь ударился, то так и скажи, не обязательно же… Шаст его перебивает: — Ты просто смотришь на меня и думаешь. А сейчас этого делать не надо. Попов неосознанно облизывает губы, и лучше бы он откусил себе этот херов блядский язык. Потому что невидимая черта пройдена именно в этот момент, отсекая пути к отступлению. Антон аккуратно дёргает его за футболку, заставляя по максимуму приблизиться. Он бы хотел видеть его глаза, но сейчас именно так правильно, Попову так проще. Арсений не напрягается слишком сильно и не хочет из-за прилипчивых взглядов свалить. Его не пугает видок возбуждённого мужика перед собой, потому что это от него скрыто. Только дыхание тёплое на лице чувствует. От Антошки приятно пахнет мятной жвачкой. Не видеть легче, короче. Он совсем не против. Так что вместо глаз, в которых можно купаться и тонуть, перед Шастуном чёрная полосочка, которой обычно в СМИ замазывают что-то запретное. Пиздец иронично вышло. Антон ласково ведёт руками по его плечам, поднимаясь к шее, оглаживает не прикрытые тканью участки кожи. Она даже не тёплая, горячая. Им слишком жарко здесь вдвоём. Пальцы ощутимо перебирают волосы, а потом надавливают на голову, заставляя столкнуться лбами. Они взмокли. Шастун дышит шумно. Попов хватает ртом воздух. Антон прикрывает глаза. — Как же я тебя хочу. господибожемойблять. Губы на шее, губы на кадыке и ползут вверх к подбородку, останавливаясь у уголка рта. Уже от этого хочется взвыть, потому что и от таких простых ощущений очень хорошо переёбывает. Антону и самому проще, когда Попов его не видит. Успокаивает. Потому что его мутит, как неумелого евнуха, и он слишком сильно спешит. Торопится урвать побольше, пока Арс не передумал и куда-нибудь не свинтил. Из своей же квартиры. Ну-ну. — Блять, я вот порнушку пидорскую смотрел… Но ты лучше любой порнушки. Даже порнушки с тобой, если снимут. Потому что живой. Тёплый, мягкий. Шумный. Очень шумный. Арсений тихо смеётся, бросая короткое «спасибо», а потом неловко на ощупь обхватывает лицо напротив руками и тянется к губам. У Шастуна эта картинка разом на всю жизнь в памяти отпечатывается, как татушка под веками. Навсегда. Антон целует — глубоко и мокро. Сразу с языком, потому что церемониться нет ни сил, не желания. Он ведёт, он показывает, как хочет, и как долго этого ждал. У Арсения губы такие правильные, подходящие. Они следуют за ним, повторяют каждое движение, как будто до этого проделывали такое добрую сотню раз. Руки оглаживают бока, спину, спускаются к заднице и мимолётно сжимают, боясь напугать. Антон ощупывает всё, до чего дотягивается, и у него от восторга в бешеном ритме заходится сердце. Шастун отрывается от его губ и сжимает зубы, чтобы не застонать. Это было бы слишком. А ведь они ещё даже к основной программе не перешли. Хотя ебать как хочется, конечно. Но одновременно ещё и страшно. Так, что прямо пиздец. Но он не из робкого десятка, не-а. Антон запускает руку под резинку поповских домашних штанов, проталкивая её дальше, видит, как Арсений всем корпусом к нему тянется, вытягивая губы и пытаясь поймать шастуновские. Лучшего зрелища тупо не существует в природе. — Вернись, блять, уёбок, вернись… Сука. Это сказано быстро, как будто в горячке, совершенно и однозначно в приступе пидорского бреда. Тоха смеётся и целует его снова. На этот раз нежно, медленно и практически лениво, потому что сейчас это не самое главное. Его ладонь сначала сквозь ткань гладит, а потом ныряет под трусы. У Попова стоит. Накрывает. И не только рука член. Их обоих от этого накрывает. Арсений скулит в поцелуй, позволяя спустить с себя штаны вместе с бельём. И был бы Шастун смайликом, у него бы от увиденного в глазах мигали ебаные сердечки, потому что… Поповский член так заебато укладывается в руку, что Антон на какое-то время тупо перестаёт дышать. У него в глотке пересыхает от совершенно искреннего желания попробовать, но он — молодец. Держится. Обводит пальцем головку, а потом начинает надрачивать. На пробу. Постоянно экспериментируя то с темпом, то с амплитудой. Арсений где-то между делом думает, что его хуй лапает мужик, а он не хочет за это наебашить по роже. Это деградация. Однозначно. И это, ебаный в рот, так хорошо. Антон толкает его, укладывает, перед этим стаскивая с Попова последнее — футболку. А потом раздевается сам. Арсений в это время облизывается, его руки пару раз дёргались, предпринимая попытку снять эту чёртову маску. Но нет, он ещё не готов. И стриптиз от Антошки он пропускает. Шастун укладывается сверху — разгорячённый, заведённый. Возбуждённый. Он, умеючи, трётся об него, рука продолжает двигаться. И Тоха, как тронутый на голову маньяк, ловит каждый стон. О. Попов стонет особенно. Тихо так, не порнушно, только вот эффект обратный — от этого вставляет лишь больше. Антон медленно пятится вниз, прокладывая дорожку губами от шеи и до соска, который он кусает, довольно сильно оттягивая. Арсений облизывает нижнюю губу, запуская пятерню ему в волосы. А потом на уровне глаз оказывается член. Всё, как ты хотел и заказывал, Тошечка. Антон смотрит на Арсения: такой не идеальный, с тележкой загонов, старческим маразмом и морщинками, но его всего хочется облизать и обсосать, как сладкую конфетку. Шастун резко переводит взгляд с лица до хуя и обратно, а потом, не давая себе передумать, накрывает головку губами. Ну, а чё. Что-то большее всё равно бы не обломилось. Не сегодня. Дай бог в другой раз. Ему не противно. Какое противно, когда Арсюхе так хорошо? Он его шевелюру так пиздато жмякает, что Антону с членом во рту хочется, как портовой шлюхе, стонать. Или фартовой. Потому что он определённо везунчик. Антон сильнее сжимает губы, образовывая плотное кольцо. У него опыта практически нет. Практически, потому что был там один случай в клубе, который он зарёкся никогда не вспоминать. Даже сейчас. Поэтому нет у него навыков. И это нихера не зашкварно, даже наоборот. Он двигает неумело головой, молясь, чтобы эта хуйня была хоть немного приятной и той, к которой Попов привык. Однако нет. Нафиг. Пусть будет что-то новенькое. То, что запомнится. И в идеале не как самый худший секс. Но Арсений так сжимает руку в его волосах, а другой комкает простынь, что Шастун понимает — нравится. Даже так, не умело, но искренне. Если сосать в принципе можно не искренне… И сей факт не хило подстёгивает. Антон смелеет и берёт глубже. Понятное дело не в самое горло, он всё-таки сегодня головой действительно не ударялся. Пропускает в рот столько, сколько может. И от этого Попов так смешно и пиздато матерится, выгибаясь в спине, что Шастун едва сам не кончает от представшей взору картинки. Антон помогает себе языком, наслаждаясь отборный руганью. Особенно его веселит «ебучий ж ты… пидорас… а-ах». О да. О да. Рука в волосах начинает чувствоваться ощутимее, она как рычаг — направляет и руководит. Подталкивает. Заставляет. Шастун, он, как кукла послушная, начинает ртом сильнее насаживаться, быстрее. Ему и самому нравится это дико. Хули тут тогда говорить о Попове. Арсений кончает раньше, чем Антон успевает себя почувствовать примерно как: ебаный ж ты в рот. Он же не половой гигант в самом деле. Хорошо. Нет, пиздатенько. Шастун облизывается, любуясь и додрачивая себе самостоятельно. Вот нихуя от Арсения не дождёшься, хотя… это-то всегда пожалуйста. А потом они лежали, лениво думая о своём, втыкая глазами в потолок. Сил вообще нет. Да и голос охрип. — И всё-таки ты меня изнасиловал… — Завали уже, Сень. Хватит. Почесал языком, и будет. Тоха закидывает на лежащего сбоку Попова увесистую руку, припечатывая того к постели. И как только не пришиб.