Recording...

– Боже, Каччан, почему тебе так нравится заниматься этим там... Где нас легко могут застукать? – Заткнись и не называй меня так! Руки ловко скользили по бокам, и Катсуки выгибался, даже улыбался, чуть приподнимая кончики губ и прикрывая глаза. Изуку медлил, дразнил, как и всегда, но сейчас вожделение ощущалось острее, невыносимее, в паху уже болело от напряжения, и Катсуки старался незаметно потереться пульсирующим членом о тонкую простыню, чтобы получить хоть каплю удовлетворения, но Изуку, конечно, чувствовал это, понимал и усмехался, каждый раз ударяя по обнаженным ягодицами раскрытой ладонью резко и хлёстко, вырывая из горла тихий непроизвольный всхлип. Задница горела огнём, а дырочка судорожно пульсировала и исторгала из себя по капле пахучую смазку. Катсуки со снисхождением и тщательно скрываемым смущением смотрел на красный мигающий огонёк видеокамеры, которая стояла прямо перед его лицом, записывала каждую деталь, каждую мелочь, каждую эмоцию на его лице, и Катсуки не желал выглядеть отвратительной похотливой свиньёй перед возможным зрителем. Изуку знал, догадался за много лет о его небольшом секрете, постыдном и совершенно необъяснимом. Катсуки нравилось внимание, нравилось, когда на него смотрят, нравилось чувствовать, что его могут застать, нравился этот блядский огонёк видеокамеры и фотовспышки, он тёк на каждой фотосессии, на каждом интервью, запивал горстями подавители и каждый раз искал глазами идиота-Деку, который всегда отирался поблизости. Знал, чувствовал, всем своим существом тянулся, что тогда, много лет назад, в сопливом детстве, что сейчас, но теперь мог гораздо больше, мог доставить нечто большее, чем всплеск раздражения и смущения. Удовольствие. Ещё один шлепок, и Катсуки выгнуло, он мелко задрожал и совершенно бессильно всхлипнул, приподнимая задницу и снова укладываясь грудью на простыню. Изуку мягко шептал глупые нежности, ощутимо, до боли прихватывал кожу зубами, создавая умопомрачительный контраст, от которого плавились мозги, а по жилам тёк огонь, концентрирующийся внизу живота. – Давай уже! Чего сопли жуёшь, Деку?! Но Изуку медлил, продолжал оглаживать бёдра и немного направлять их, чтобы Катсуки сильнее вздёрнул задницу, вылизывал промежность своим по-кошачьи шершавым языком, и от этого мелкие волоски на загривке вставали дыбом. Изуку обожал так делать, вылизывал влажную от смазки дырку и иногда бёдра, прикрывал глаза и тихо стонал от удовольствия, прокатывая вкус по языку снова и снова. А Катсуки это ненавидел. Он хотел разобраться с постыдным возбуждением как можно быстрее, любил пожестче и каждый раз старался заставить Изуку потерять голову от возбуждения и вставить уже свой чёртов член туда, где ему положено находиться уже минут десять как. Катсуки бессильно зарычал, и через секунду застонал и свёл лопатки, выгибаясь, приподнимая задницу так высоко, как только мог, и разводя бёдра. Перед таким Изуку обычно не мог удержаться, и сейчас этот трюк тоже сработал. Катсуки буквально почувствовал его возбуждение, которое прокатилось горячей волной по позвоночнику, заставляя дрожать и действительно желать, чтобы внутри, глубоко, там, где когда-нибудь могла бы зародиться новая жизнь, оказался невыразимо желанный член. И Изуку больше не медлил, влажно лизнул загривок, прикусил кожу ровно по следам, оставленным когда-то, и усмехнулся, наслаждаясь эффектом, провел пальцами между влажных и красных от шлепков ягодиц, ввёл их внутрь, примеряясь, разводя гладкие стенки на пробу и довольно хмыкая. Катсуки всегда был готов, с лёгкостью мог принять в себя пальцы, но так обильно тёк он только под прицелом камеры. Изуку облизнул пересохшие губы и шумно сглотнул, проводя членом между ягодиц, дразня в последний раз, и, надавив, ввёл сначала головку, придерживая Катсуки за поясницу и предупреждая нетерпеливые движения, а затем резко одним плавным толчком загоняя до конца, слегка наваливаясь и обозначая своё лидерство в этой позиции. Катсуки всегда это бесило, он начинал вырываться и пытаться взорвать голову "безмозглому ублюдку", но сейчас в ответ только задушенный всхлип и протяжный стон, от которого возбуждение разгорелось с новой силой. Бархатные стенки туго обхватили член, не оставляя сомнений в том, что Катсуки это нравилось, нравилось настолько, что он сунул в задницу свою гордость и высокомерие, засунул и забил как можно глубже, и теперь отпустил себя, позволяя наслаждаться, и выражение его лица становилось по-настоящему развратным и возбуждающим. Изуку толкнулся на пробу, сдавленно охая и закусывая губу от восхитительной узости, от упругого сопротивления мышц, от тихого и такого стыдного влажного звука хлюпающей смазки. Волна искр прошила тело Катсуки насквозь, глаза заслезились, а во рту собралась вязкая слюна, он стиснул пальцами тонкую простыню и тут же отпустил, когда камера опасно покачнулась. Осознание, что всё происходящее будет записано, будоражило до звёзд перед глазами, до пульсации внутри, до дрожи в ногах и желания насадиться резче и грубее, чтобы показать лицо, полное настоящего кайфа. Изуку знал, понимал его желания с полуслова даже тогда, когда Катсуки ещё сам их не осознавал, толкался то медленно и тягуче, дразня удовольствием, то резко и сильно, до искр перед глазами и туманной дымки слёз, до звонкого шлепка кожи о кожу, до тонкой ниточки слюны, бегущей по подбородку из распахнутого во вскрике рта. Им обоим это нравилось настолько, что они могли не прекращать эту игру часами, а Катсуки потом дрожащими руками рыскал по тумбочке в поисках очередной порции противозачаточных. Изуку умел трахать так, как было нужно, иногда он из природного упрямства и встроенной в подкорку нежности этого не делал, но сегодня разошёлся, шлепал Катсуки, оставляя на его и без того красных ягодицах следы рук, засаживал так сильно и глубоко, что внутри всё переворачивалось от этого восхитительного чувства совершенной заполненности, хватал за волосы, склонялся, нависал сверху и сжимал зубы на плечах, издавая довольное утробное рычание, от которого хотелось кончить незамедлительно, вбивался жёстко и властно, прижимал Катсуки к кровати и драл, как последнюю сучку, наслаждаясь захлебывающимися стонами и скулежом. Он жадно брал, покрывал, трахал и долбил пульсирующую задницу, растягивал нутро горячим членом и давил головкой на матку, доводя Катсуки до изнеможения, до совершенно постыдных завываний, до всхлипов и стонов, до судорожной дрожи в теле. Выпрямился и начал двигаться более быстро и резко, загоняя то лишь до половины и наслаждаясь недовольным шипением, то до основания, до звонкого шлепка мошонки о промежность, и наградой был полный наслаждения стон. Катсуки трясся, выгибался до боли в спине, старался удержать лицо перед камерой хотя бы до оргазма, но у Изуку явно были другие планы, и сейчас красный огонёк освещал перекошенное страстью и удовольствием лицо, перемазанное слезами и слюной, с закатывающимися глазами и чистым удовольствием, плескающимся в глубине зрачков. Ещё несколько особенно глубоких и рваных толчков, рука, восхитительно сжимающая изнывающий член, и Катсуки кончил, чувствуя пульсацию внутри и запах дыма снаружи - на простыне остались следы ладоней. Изуку продержался немногим дольше, зарычал, тут же беспомощно всхлипывая и загоняя член так сильно и быстро, что Катсуки чуть проехался на груди и зашипел от боли в сосках, и выплеснулся, добавляя морю расплескавшегося удовольствия ещё несколько тугих струек. Камера продолжала мигать своим бесстыжим красным глазом, и Катсуки напрягся, медленно выныривая из пелены возбуждения. – Деку, ты же, я надеюсь, не включил её по-настоящему? В ответ лишь смешок и ещё один глубокий толчок, выбивающий воздух из лёгких.