***
13 октября 2019 г., 13:04
Меня всегда потряхивает перед наступлением. Штык неровно поблёскивает в лучах зимнего солнца, самозарядная винтовка на плече заряжена, моя верная окопная дубинка удобно закреплена за моей спиной, чтобы не мешать во время лихорадочной беготни ко вражеской траншее, мои часы, лежащие на ладони, отсчитывают назначенное на подготовку время, и мы вот-вот бросимся в атаку. Сколько раз это действо происходило в моей новой жизни? Много, я уже сбился со счёта. Но меня вновь и вновь охватывает дрожь каждый новый раз. Врачи говорят, что это не страх. Я это и без них знаю. Ведь скакун на старте не боится – он просто готов сорваться с места и понестись вперёд.
Вся разница с предыдущими моими атаками заключалась в одной маленькой мелочи – это мне было поручено спустить своих солдат на врага. Едва я громко свистну в специальный свисток, как тотчас же враг обрушит на моих людей всё возможное оружие, которое у него есть в наличии. А если быть более точным, то это будут: станковые пулемёты, винтовки, гранаты, миномёты и накрайняк штыки, сапёрные лопатки и великой силы бранное русское слово. Хорошо, что большевики решили не подставлять свои танки под удары наших магов и артиллерии и отвели их от линии фронта. Пока что.
Я нервно слежу за секундной стрелкой. А та, словно в издёвку, движется с нарочитой расслабленностью, словно едущий на важный приём с большим запасом времени альбионский джентльмен. Я верчу между пальцами сигнальный свисток, по шее стекает пот, заставляя меня поёживаться, в животе внутренности сворачиваются комом от волнения, а под плотной шинелью начинают подрагивать коленки. Я вновь осматриваю готовых к атаке бойцов. Лица напряжены, руки вцепились мёртвой хваткой в винтовки, ремешки штальхельмов затянуты до предела, того и гляди кровь закапает с подбородка. Взгляды большинства направлены в направлении атаки – эти солдаты уже понюхали пороху и относятся к предстоящему смертоубийству как к чему-то привычному, рутинному. Некоторые мои солдаты бросают украдкой испуганные или волнующиеся взгляды в мою сторону. Это – попавший ко мне молодняк недавнего призыва, мальчишки и девчонки, прошедшие ускоренные курсы обучения и теперь ищущие во мне некую опору в будущей атаке. В их крещении огнём. Я тихо напеваю один-единственный куплет из старой песни, которую я слышал в своей жизни, стараясь хоть как-то успокоить дрожащие нервы:
– Погляди на моих бойцов, целый свет помнит их в лицо. Вот застыл батальон в строю, снова старых друзей узнаю. Хоть им нет двадцати пяти – трудный путь им пришлось пройти. Это те, кто в штыки поднимался, как один. Те, кто брал Берлин, – и так снова и снова на протяжении последних полутора часов. Даже Юрген Винтерхальтер – один из моих сержантов – начал мне подпевать.
Наконец отмеченный час настал. Сбросив винтовку с плеча, передёрнув затвор и набрав полную грудь воздуха, я издаю звуковой сигнал к атаке, подкреплённый вскоре соответствующим приказом из моих уст, сопровождаемый моими "мотивационными" выкриками:
– Вперёд! В атаку! Вперёд, сукины дети! Или что, хотите жить вечно?! – слова вырываются из моей глотки, обжигаемой холодным воздухом советской России, когда я вылезаю из окопа в первых рядах атакующих. Это решение можно было посчитать опрометчивой глупостью (такого мнения придерживались мои начальники), но я был иного мнения: офицер, идущий в атаку вместе со своими подчинёнными, а не отсиживающийся в блиндаже – это тот самый лидер, которого будут слушать бойцы. Да и для пропагандистских плакатов и статей мои "геройствования" в первых рядах лишними не будут.
Большевистские окопы начинают мерцать вспышками выстрелов винтовок и пулемётов. Пехотинцы рейхсвера бегут через снег, пули косят людей десятками, белый снег становиться бардовым. Бежать тяжело: снег – это тебе не грязь, по которой можно было с трудом пробежать спринт до ближайшей воронки, где можно спрятать свою тщедушную тушку от вражеских пуль. Вот почему зимой лучше всего сидеть в обороне – пока враг будет тащить свои телеса через снежное поле между вашими позициями, ты успеешь его разглядеть во всех подробностях, прежде чем пустишь пулю промеж глаз. В Генштабе это понимали, но на этой местности окопы рейхсвера и Красной Армии пролегали столь близко, что, если бы мы захватили несколько дополнительных линий траншей, наши логистические сети пострадали бы от этого не очень сильно. Посему, в штабе Восточного фронта генералом Хеннингом фон Тресковым был одобрен план нашего "небольшого" продвижения на вражескую территорию, который мы сейчас претворяли в жизнь.
Но, как говаривал фельдмаршал Хельмут фон Мольтке: «Ни один план не переживает встречи с противником». Наш пока выдерживал.
Большая часть отряжённых для выполнения миссии пехотинцев просто чудом прорвалась через середину серой полосы и приготовилась к следующему рывку. Я во главе своего отряда занялся прикрытием сапёров, которые прорубали для простых пехотинцев проходы в колючей проволоке. Моя винтовка грохотала без остановки, возможно я даже кого-то смог ранить с такого расстояния, когда твои цели представляют из себя мельтешащие кляксы. Комми обрушили на нас огонь чуть более полтора десятка пулемётов – видимо, их командир посчитал, что мы, прижатые огненным шквалом, заколеблемся и отступим восвояси. Я в который раз пожалел, что в этом мире нет ручных гранатомётов – будь у нас даже примитивные "Панцерфаусты", мы бы заставили пулемёты замолчать. Но всё самое мощное, что было в моём распоряжении – это несколько отрядов пулемётчиков, вооружённых MG34, которые уже были заняты поливом коммунистических грядок свинцовыми удобрениями.
– Готово! – услышал я чей-то крик в правое ухо. Это был командир группы сапёров, которых мы прикрывали, – Можете проходить! Задайте этим краснопёрым!
– Понял! – кивнул я, хлопая сапёра по плечу, – Удачи на обратном пути! Отряд, внимание!!! Проход открыт, вперёд!!!
Людская масса хлынула через прорехи в колючке, вновь собираясь в единый гребень цунами, готовящегося похоронить под собой траншеи большевиков. Снимай кто-нибудь этот момент на камеру, то получился бы прекрасный материал для кинохроники. А ещё наша "могучая кучка" прекрасно смотрелась в прицелах пулемётов и миномётов.
Воздух прорезал свист мин – коммунисты пустили в ход свой последний аргумент, стремясь остановить наступающую пехоту рейхсвера до того, как мы попадём в ту зону, где миномёты начали бы попадать уже по всем подряд без разбору. Взрывы расцветали в стройных живых волнах, подбрасывая людей в воздух и разрывая на кусочки, снег перемешивался с кровью и землей, образуя жижу цвета застарелой рвоты. Один из миномётных снарядов упал рядом со мной, правое ухо обжог жар. Почему-то моему правому уху не везёт всю войну – по нему меня бил тот республиканец на Рейне, в Орст-фьорде на него покушался полуживой маг Антанты из-за которого я на время оглох на правую сторону, в Африке моё многострадальное ухо умудрилось обгореть и вот сейчас его, похоже, изрезало осколками – в общем, данная часть моей головы крайне невезучая.
Боль пронзила щёку, а в язык впился раскалённой иглой осколок мины. Я сжал его зубами и с некоторым изумлением понял, что осколок прошил мою щёку насквозь и теперь торчит из моей плоти! Ужас, я сейчас выгляжу, наверное, как чёрте что! Вновь сжав осколок зубами, я бегу вперёд с единственной мыслью – лишь бы не проглотить, а иначе я умру крайне идиотски и мучительно. Горячие края поразившего меня куска оболочки мины "срослись" с обнажившимися тканями, блокировав вытекающую кровь. Придётся после боя идти в медпункт, где это инородное тело доктор выдернет из моего организма. А пока нужно продолжать атаку – моё ранение не столь серьёзно, чтобы бросать оружие и уносить свой зад в тыл. Рот просто переполнен какой-то жидкостью с металлическим вкусом. Похоже, это смешавшиеся кровь и слюна, но остановиться и проверить свои догадки мне не очень хочется.
Наконец, я, под градом пуль и мин, с кучкой своих бойцов достиг русских окопов. Солдаты в шинелях с петлицами с отчаянием утопающих старались не пустить нас к себе, ведя огонь из мосинок и закалывая штыками вырвавшихся вперёд меня солдат, но моё подразделение прорвалось на их позиции, несмотря ни на что. Первой моей жертвой стал комиссар – его мозг подвергается крайне грубому аналогу трансорбитальной лоботомии с помощью штыка, фуражка слетает с комиссарской шевелюры, вслед ей летят вышибленные двумя пулями мозги, а я наношу удар за ударом в уже испустившее дух тело, валясь на дно красноармейской траншеи, сплевывая туда же накопившуюся во рту кровь и небольшой кусочек осколка мины, который умудрился отколоться. Убедившись, что враг мёртв, я бросился на остальных комуняк в форме, выхватывая из-за спины свою верную дубинку, которая с одинаковой лёгкостью крушила черепа как республиканцев, так и солдат Антанты, и обрушивая её на голову ближайшего врага. Почему-то я вспоминаю фотографию своего деда, стоящего рядом со своим отцом в военной униформе, но быстро отмахиваюсь от этого видения. Бой – это последнее место, где можно предаваться воспоминаниям.
Я искренне возненавидел свою новую родину, когда началась война с Союзом. Мы разгромили Дакию, Антанту, Республику, добили под началом генерала Роммеля этих выродков в Африке. Рейх был сильнейшим государством на континенте и даже Союзное Королевство могло лишь в страхе трястись перед нами, боясь высадки на острова метрополии. Я с удовольствием проводил те мирные деньки с любимой женой, мечтал с ней о мирном и безмятежном будущем после двух лет военного ада и вот – моя задница в блядской тыще миль от дома, морозится в проклятых снегах исторической родины моей души. Я не мог спать, когда на передовую со стороны красных приезжали артисты и доносились военные песни. Едва я закрывал глаза, как сразу же видел совершенно непреодолимую мощь Красной Армии, которая в итоге втопчет нас всех в землю, словно мы – не более чем назойливые насекомые перед радиатором легковушки. Война с Союзом – наша самая большая ошибка. Но кто я такой, чтобы рассуждать об этом? Я – всего лишь лейтенант Клаус Филипп Мария Шенк граф фон Штауффенберг, выходец из низов, заслуживший личное дворянство упорным трудом на благо Фатерлянда и всё. Так что, мне не оставалось ничего иного, как подчиниться приказам верхов и идти воевать с советами.
Дубинка разит всех, кто встаёт у меня на пути. Со всех сторон меня осыпают крики, ругань, хрипы, удары, звон оружия, выстрелы, порою мои ноги запинаются об чьи-то трупы, а я всё разбиваю голову за головой, идя к чёртовой пулемётной точке, которая гробит всё больше и больше наступающих солдат рейхсвера, подводя всю операцию под лезвие гильотины. Я уже перехожу на свой родной язык, ибо запас германской ругани у меня кончился:
– А ну пшли прочь, суки! Всех, блять, перекалечу! Что, сука, жить осточертело?! – и моя импровизированная булава проноситься в считанных миллиметрах от руки какого-то парнишки в ватнике с винтовкой Мосина наперевес. Вбитые в дубинку длинные гвозди оставляют на рукаве комсомольца (почему-то я подумал, что он комсомолец) длинный "шрам", – Пшёл прочь, а то зашибу!
– Ах ты колчаковец недобитый! Золотопогонник проклятый! – "комсомолец" буквально выплевывает эти слова мне в лицо, видимо приняв меня за белоэмигранта на службе Рейха, – Отправляйся за своим царём в преисподнюю! И своих дружков-милитаристов забери-и-и-и-и! А-а-а-а-а!!! – он начинает истошно вопить, когда один из моих бойцов крайне неудачно приземляется на его лодыжку. Я отвешиваю вопящему "комсомольцу" подзатыльник, дабы тот заткнулся наконец (эффекта от этого, правда, не было и он продолжил орать до тех пор, пока покалечивший его боец не огрел его прикладом своего Маузера по затылку) и продолжаю свою трудный путь к пулемётному гнезду.
От моих рук погибло ещё несколько красноармейцев, пока я продвигался к пулемётам. Скрепя сердце, я забросил за спину дубинку и закидал практически всеми своими ручными гранатами подъехавший к месту настоящей людской свалки пулемётный бронеавтомобиль. Может мне просто повезло, но я поджёг этого бронированного зверя практически сразу – модель броневика оказалась моей старой "знакомой" со времён компании в Африке. Там её использовали пресловутые королевские "добровольцы", помогавшие лягушатникам держать оборону и устраивая лихие рейды "а-ля батька Махно" по нашим тылам.
Практически перед самым пулемётным укреплением меня встретил красноармеец с ППШ. Меня в самый последний момент перекрыл другой большевик, решивший атаковать меня как вражеского офицера, так что предназначенные мне пули ушли другому адресату. Ругаясь всеми доступными мне ругательствами, я нырнул за ближайший угол траншеи и в него тотчас же ударили очереди из ППШ.
– Ты – труп, чёртов буржуй! Вам, отродью человеческому, мы крепкий гроб сколотим! – прокричал он мне, прежде чем вновь начать поливать пулями моё укрытие. Ишь ты, поглядите какой разагитированный, лозунги, словно пулемёт, мечет. И вновь я пожалел об отсутствии на моём поле боя светошумовых гранат. С ними взять "тёпленьким" этого товарища было делом нескольких секунд. Увы, открыть магазин и накупить там "флэшек", как в CS, я не мог. Поэтому в ход пошла последняя ручная граната, которую я берёг для пулемётчиков. Открутить крышечку, выдернуть запальный шнур и вот – "колотушка" улетает за угол и падает прямо перед "агитатором".
Грохот взрыва, прекращение огня и зачастивший русский мат становятся теми сигналами, которых я ждал. Словно сорвавшаяся с цепи агрессивная сторожевая собака я, с винтовкой наперевес и совершенно нечленораздельными криками, вылетаю из своего укрытия и несусь вперёд, вперёд, вперёд к этим проклятым пулемётам! Вперёд, через град замёрзших комьев земли, туда, где оглушённый враг ещё не пришёл в себя! Оглушённый красноармеец успел лишь навести свой ППШ на меня прежде чем я вонзил свой штык в его грудь. Пистолет-пулемёт выпал из его рук и солдат схватился за мою винтовку, словно не мог поверить в происходящее. Я не стал его мучить – пуля из Люгера P-08 завершила земные дела борца с капиталистическими мразями. Я поднял оброненный ППШ и обыскал гранатную сумку убитого на предмет взрывных устройств. И я их нашёл – пару знакомых мне "лимонок". Забросив всё стрелковое оружие за спину, я, с пистолетом в одной руке и гранатами в другой, направился к цели. По пути меня нагнала часть моих бойцов, и я отправил их на помощь союзным отрядам, которые увязали в красноармейском сопротивлении.
Вражеские пулемётчики расположились крайне удачно – они были на возвышенности, расположенной на выступе обороны Красной Армии – этакая уменьшенная версия Курской дуги. Пулемётная позиция была проходной с двух тыловых оконечностей – позади позиций расчётов проходила небольшая тропа, используемая красноармейцами для передвижения. У её основания с левой стороны я сейчас и стоял вместе с группой солдат рейхсвера. Обороняли "мини-дугу" аж три пулемётных расчёта с широкими секторами стрельбы, ведя огонь по спрятавшимся среди трупов товарищей пехотинцам рейхсвера, которые в ответ лишь огрызались скупым огнём. «Ничего личного, я просто выполняю свой долг перед родиной», – подумал я, выдёргивая чеку из первой "лимонки" и выбирая цель для гранаты. Ею стал самый ближний ко мне пулемётный расчёт, который граната разорвала вместе со своим смертоносным изобретением Хайрема Максима. Это позволило мне подобраться поближе к атакуемому объекту и наметить более конкретную цель, не боясь внезапного пулемётного огня в мой фланг, который превратит меня и львиную долю моих подчинённых в решето.
Следующей целью я указал небольшой склад боеприпасов на тыльной к фронту стороне возвышенности. Туда немедленно полетели "колотушки" моих пехотинцев. Свою "лимонку" я собирался приберечь для двух других пулемётных расчётов, которые сейчас пытались заткнуть дыру в обороне. Распределив солдат по укрытиям, я наказал им ждать спуска красного флага, реющего над "мини-дугой", который послужит сигналом к занятию возвышенности и организации там нашего передового командного пункта. Взяв ППШ наизготовку, я начал подниматься наверх, ступая как можно тише. Пулемётный огонь всё не стихал, хотя мне было видно, как множество наших пулемётов работают по укрытиям русских пулемётчиков, вынуждая их отвечать всё реже и реже. Конечно, можно было оставить их как есть и потом уже взять в плен, но едва наши пойдут в атаку, "Максимы" вновь оживут и здесь повторится сцена высадки на Омаха-бич из «Спасти рядового Райана». Стать виновником стольких смертей я не хотел и потому лишь быстрее начал взбираться на позицию. На входе я скосил из ППШ (также мне помогли несколько моих стрелков с позиций чуть внизу) отряд красноармейцев во главе с комиссаром, спешивший заткнуть оборонительную дыру. Едва их товарищи пали под моими пулями, один из расчётов кинулся ворочать своё оружие, чтобы пресечь попытку прорыва, но было уже поздно – натренированная рука метнула гранату как раз между двумя расчётами. Прогремел взрыв и в воздух поднялся пороховой дым с кровавыми брызгами. Я бросился к замолкнувшим пулемётам.
Готовившийся расстреливать мою позицию расчёт был мёртв – стрелка разорвало на куски, заряжающего смертельно ранило в голову, пулемёт был безнадёжно повреждён, его щиток согнулся с одного краю и пестрел дырами. Второму расчёту повезло чуть больше. Хотя "повезло" – в данной ситуации понятие относительное. Судя по всему, бойцы расчётов готовились взорвать самих себя, если их обложат со всех сторон, и брошенная мной "лимонка" каким-то образом подорвала несколько уже взведённых гранат.
Охладительный кожух "Максима" был изрешечён, из него вытекала вода и исходил пар. Щиток деформировался и был посечён осколками. Удивительно, но стрелковый механизм пулемёта был цел. А вот расчёт целым ни был. Стрелок был ближе к эпицентру взрыва и потому пострадал больше всего: его ноги были оторваны выше колен, из левой руки торчал лес осколков, в короткостриженых волосах проступало большое кровавое пятно, увеличивающееся с каждой секундой. Заряжающий вцепился в своё лицо руками, что-то бессвязно мыча, он часто повторял «Глаза… глаза…». Хотя они были его последней проблемой – в ватнике проступали дыры, из которых текла кровь, но его ранения были менее серьёзны, чем у прикрывшего его напарника.
Наступив на горло своему желанию немедля выполнить задание, я бросился к раненым солдатам. Одевался я тепло, на мне было много одежды и в том числе длинный белый шарф, который мне связала и подарила тёща моей супруги, когда я гостил у них во время краткого отпуска перед поездкой в дебри Африки. Тогда я воспринял этот аксессуар как некую насмешку – зачем мне тёплая вещь, если я еду туда, где снега отродясь никто не видел? Сняв его с шеи, я принялся рвать его сначала руками, а потом об изодранный осколками пулемётный щиток и прикладывать получившиеся повязки к ранам своих врагов. Кровоточащие кутьи стрелка я пережал портянками, которые пришлось снять с тела его убитого товарища. Вскоре, с горем пополам я смог оказать пострадавшим первую помощь и попутно оттащить их в относительно безопасное место, подальше от всякой взрывчатки и пулемётов.
И тут я почувствовал на себе чей-то взгляд. Это был не взгляд ненависти или испуга, к которым я привык за годы войны, а взгляд… неподдельного удивления. Словно на этот грязный клочок земли снизошла сама валькирия в моём лице, чтобы отправить храбрых воинов в залы Валгаллы. Я медленно распрямился и резко обернулся, вскидывая ППШ. Источником взгляда оказалась фронтовая санитарка в штатной зимней советской униформе, с белой повязкой с красным крестом и медицинской сумкой через плечо. У неё было по-детски скруглённое лицо, с россыпью веснушек, аккуратным вздёрнутым носиком и карими глазами. Её волосы были спрятаны под ушанкой, но я посчитал, что они у неё тёмные.
– Что… ты… делать? – по-немецки спросила она меня, старательно подбирая слова и я опустил пистолет-пулемёт. Нарушать Вормский договор, который открыто запрещал атаковать в боевой обстановке представителей медицинских служб, я не собирался. Тем более если сотрудник медслужб передо мной – девушка.
– Спасаю твоих товарищей, – ответил я по-русски без какого-либо акцента, что заставило её встрепенуться будто я в неё снежок бросил, – Я не могу дать им умереть в муках. Я же не какое-то чудовище, чтобы тебе не вещали твои боссы. Я смог остановить кровь, но им нужны антибиотики и стерильная палата, а не эта, – я обвёл руками разворочённое пулемётное гнездо, – антисанитария.
– Почему…? – похоже проявленная мной забота о покалеченных врагах поставила её в тупик. Неудивительно, учитывая образ солдат рейхсвера на пропагандистских плакатах страны советов.
– Потому что война не ведает наций. Она – великий уравнитель. Ей наплевать, кто победит, а кто – проиграет. Ей просто хочется почувствовать всех нас в своих стальных и смертельных объятиях.
Никогда не считал, что смогу подобно Геббельсу внушать людям любые идеи несколькими простыми словами, но санитарка была вогнана в ступор моей короткой речью. Я подошёл к ней ближе и взял за руки. Нельзя, чтобы она тут "грузилась" и "зависала" от моих слов до самой ночи, пока её товарищи медленно умирают. Причём помимо этих полуживых пулемётчиков в траншеях уже скопилось приличное количество раненых – как с нашей стороны, так и с их.
– Не забивай себе голову тем, что я говорю, – сказал я, – Делай свою работу и помоги тем, кто в этом нуждается. А я буду делать свою, – я отпустил её руки и направился к флагштоку, собираясь дать сигнал занять высоту. Стоит не забыть объяснить своим, что санитарке мешать в её деятельности нельзя.
Едва мои ладони коснулись троса, девушка внезапно заговорила. Но заговорила она совсем иным голосом – в нём не было какой-либо дрожи или неуверенности. Она словно постарела лет на двадцать пять.
– Мои родители жили в Москве. Ваши маги её бомбили. Мои папа и мама погибли, их похоронило под обломками домов, а никто из вас, ублюдков, им не помог. Они были мирными гражданами. Они не хотели войны. Но почему они погибли? Потому что вам, безумцам-милитаристам, нужно играть мускулами на весь мир и потому такие как ты отдали приказ превратить столицу моей Родины в руины.
У меня по спине пробежал холодок. Сердце мучительно сжалось, а в ушах загремел куплет из песни военных лет:
Как два различных полюса, Во всём враждебны мы. За свет и мир мы боремся, Они — за царство тьмы.
Истина такова, что мир нельзя делить на чёрное и белое. Да, я не безгрешен. Мои руки по локоть в чужой крови, но я не бездушное чудовище, убивающее всех направо и налево, я не безумец-милитарист, который неистово дрочит на мощность очередной атомной бомбы или размер ракеты, я не националист, утверждающий превосходство своей нации над другими. Я – просто душа погибшего русского боевого лётчика, привязанная к этому телу. – Скольких ты убил, пока шёл сюда? – а девушка тем временем лишь распалялась. Я убрал руки от флагштока и опустил их по швам, словно пристыженный школяр, – Кто заставлял тебя стрелять, бить, колоть, резать, УБИВАТЬ?! Кто?! Твой проклятый господь-бог, которому ты молишься? Твой кайзер, которому ты присягал на верность? Твой помещик? Вы все… вы все капиталисты одинаковы – что ты, что владелец плантации с рабами – вы одинаковы! Вам лишь бы захапать побольше, а на остальное плевать, пусть простолюдины дохнут как мухи, добывая вам лишнюю копейку! Вы же без неё жить не можете, сразу несварение начинается! Я невольно вспомнил своего деда и отца. Они оба учили меня, что творить всё что тебе взбредёт в голову нельзя, что за каждым проступком последует соответствующая кара. Этого принципа я придерживался всю жизнь и смерть, даже этому самовлюблённому "Богу" я пересказал его краткую суть, пообещав тому ассиметричных бед в ответ на его фокусы с душами и перерождениями. Возможно и меня ждёт своё наказание за все беды, что я причинил семьям убитых мною солдат. Но я готов его принять, не важно, что со мной случиться: замёрзну ли я насмерть в местном Сталинграде или же буду расстрелян у стен Бандлер-блока за попытку покушения на кайзера. – Хватит, – сказал я, поворачиваясь к санитарке. По её щекам текли слёзы, но в глазах читалась такая ненависть ко всем, кто одет в форму рейхсвера, что я буквально видел, как злоба разливается в пространстве, диффундируя в сам воздух, – Если ты убьёшь меня, то тебе станет легче? Твои родители воскреснут, а разрушенные дома вырастут как на грядках? Ты права, никто не заставлял меня убивать людей, но я это делаю, ибо я солдат. Я сам выбрал эту грязную работу на благо своей страны. Но если мне прикажут повторить этот ад на бис – то я нахуй пошлю того, кто мне это предложит! Я устал от этой блядской войны, и я хочу мира не меньше твоего и потому… Договорить я не успел. Девушка со всей силы врезала мне по зубам своей медицинской сумкой, и я, не ожидав чего-то подобного, повалился наземь. Какой же я еблан. Щёлкал тут клювом, пытался словами прекратить кровопролитие и снизить градус ненависти – и всё впустую. Моя жизнь – это не дешёвое сейнен-аниме про попаданца на гламурную войну с волшебниками и прочими свистелками, так что уболтать своего врага до смерти невозможно. Единственный способ избавиться от врага – это всадить штык в его грудь и провернуть несколько раз, чтобы наверняка. Девушка вцепилась мне в горло и сдавила его со всей силы. Я истошно захрипел, хватая всё сжимающейся и сжимающейся трахеей морозный воздух, мои руки шарили по земле в поисках хоть какого-либо оружия. ППШ лежит слишком далеко – я выронил его из рук, когда девушка накинулась на меня, а отцеплять штык от винтовки слишком долго и заметно. Я сожалею о том, что у меня не было магического потенциала, с которым так опростоволоситься я никогда бы не смог. Судьба – та ещё блудница. Мой взор застилает белесая тьма, пальцы шарят по земле в отчаянных попытках моего тела сопротивляться смерти, а каждый вдох даётся со всё большим и большим трудом. Мне конец. В практически бессознательном состоянии, я чудом нащупал рукоять оброненной кем-то сапёрной лопатки и со всей силы ударил свою противницу в область черепа. Раздался едва слышный в затихающей какофонии боя вскрик и хватка на моей шее ослабела. В лёгкие влился такой поток воздуха, что стало дурно и меня стошнило. – Mein Gott, герр лейтенант, вы в порядке?! – зовёт меня чей-то голос. Через предсмертную пелену я увидел очертания каких-то фигур. – Положите его набок, а то он рвотой захлебнётся! – кто-то отдаёт приказ и чужие руки хватают меня за плечи. Меня осторожно переворачивают на бок и на меня накатывает новый приступ рвоты. – Почему… кха,… не… дождались сиг… нала? – я чуть было не умер заново, пытаясь выдавить из себя эту фразу. – Мы подумали, – начал торопливо объяснять мой боец, – что на зачистку пулемётного гнезда вы потратили слишком много времени, а потом раздались женские крики на русском и мы поспешили к вам. Только вот красные попытались нас перехватить и окружить, но мы дали им прикурить. – Кха, blyat', ясно, – с трудом я смог принять сидячее положение, придерживаемый своим бойцом, – Что с… девушкой из медсанбата? – Откуда? – не понял придерживающий меня боец. – Девушка с белой повязкой с крестом. Санитарка. – Герр лейтенант, она… вот, – каким-то слишком нехорошим тоном сказал мне сержант Винтерхальтер, стоя рядом и указывая куда-то недалеко от меня. Я повернул голову и на секунду потерял дар речи. Девушка лежала навзничь, раскинув руки и конвульсивно дёргаясь. Из левой части её черепа торчала сапёрная лопатка, которую я вогнал с такой силой, что заострённая часть полотна пробила кость и проникла глубоко в мозг. Для неё это – конец, крест на всей последующей нормальной жизни. Даже если и найдётся талантливый хирург с золотыми руками, девушка бывшей доселе уже не станет. Я с трудом встал на ноги и, оглядевшись, заковылял к оброненному ППШ. Меня шатало, но я шёл к оружию с упорством долбанного терминатора. – Герр лейтенант, прошу вас сядьте, вы чуть было не умерли, надо позвать мед-мага! – воскликнул придерживавший меня боец, на что он был мною послан глубоко и надолго. Не без труда и только с третьей попытки я поднял с земли пистолет-пулемёт и, сделав ещё несколько шагов, подошёл к дергающейся девушке. Я не мог дать ей умереть так безобразно и мучительно. Мои солдаты понимающе сняли шлема, кто-то даже склонил голову и зашептал молитву. Я нацелил ствол оружия на всё ещё бьющееся сердце девушки и ровно на две секунды зажал спусковой крючок. Пуская я теперь и "немец", но опускаться до уровня блядей из СС, которые наслаждались страданиями других людей, я не собираюсь. А если кто-то при мне совершит это гнусное преступление, я лично его уничтожу, не взирая на звания и трибуналы. Когда девушка испустила дух, я опустился на колено и закрыл ей глаза, которые продолжали упрямо глядеть в серое зимнее небо. После чего, я повернулся к своим и произнёс всего одно слово: – Доклад. В целом, план Трескова удался. Мы захватили траншеи и продолжали выгонять оттуда красных. Враг бежал от наших войск, бросая ценное военное снаряжение и раненых. На позициях, ранее бывших в тылу данной линии обороны (теперь здесь пролегал фронт), скапливалось неприлично много красноармейцев. Смысл этих сборов был ясен – по старой русской традиции, нас собирались крайне вежливо и учтиво выпроводить до порога дома и передать обеспокоенным родителям. Слушал я всё это, сидя среди руин склада боеприпасов на чудом уцелевшем ящике. Стоящий рядом мед-маг возвращал в норму мой пострадавший организм, из-за чего я отвечал на доклады кивками, угуками или простыми жестами. Вообще, будь у меня возможность, я бы уже вызывал магические авианалёты, чтобы рассеять собравшуюся группировку войск противника, но хотеть, как известно, не вредно. Наконец, маг вернул меня в норму, откланялся и умчался помогать другим раненым. Я попросил взять "на баланс" раненых солдат Красной Армии и маг нехотя, но согласился им хоть как-то помочь. Дослушав рапорта, я окликнул радиста и передал начальству все полученные мною данные. Меня похвалили, пообещали пачку шоколадного печенья и бутылку дорогущего вина, а также выслали из тыла отряды лёгкой бронетехники и полевой артиллерии в усиление. Вместе со всем этим хозяйством прибудет и командир, которому я передам полномочия, ну, а пока за всё и всех отвечаю я. Едва начальство отключилось, как я развил кипучую деятельность по организации обороны. Первым делом я подтянул наших пулемётчиков, расставив их по направлениям возможных атак и наказав строго следить за всем, что движется. Возможно, я должен вознеси молитву с благодарностью Господу о том, что наши инженеры смогли создать оружие поддержки пехоты, которое может таскать один солдат, и с помощью которого я могу наладить дышавшую на ладан оборону, но на эту щедрость он может и не рассчитывать: из-за него я оказался в этом мире и вынужден убивать своих бывших соотечественников. Затем я созвал наскоро совещание командиров остальных отрядов, мы более равномерно "размазали" тонким слоем свои силы, наметили участки обороны, оценили понесённый нашими силами ущерб в лице убитых и раневых, после чего разошлись в ожидании готовящейся бури на горизонте. Когда она разразилась, прошло чуть более полутора часов с момента окончания предыдущего боя. Я тогда набивал свой подсумок магазинами к ППШ. – Наступают! – заорал я во всю силу своих лёгких и бросился на позицию, попутно подгоняя бойцов. Сила вернулась к моему горлу и потому я орал на отстающих как иерихонская труба. Добежав до своей командирской позиции, я сообщил по радио в штаб о вражеском контрнаступлении и потребовал ускорить прибытие нашего подкрепления. И хотя мне сказали, что штабные сделают всё, что в их силах, я понял, что первый удар придётся отражать тем, что было у нас на руках. Я передёрнул затвор и направил решетчатый ствол своего оружия на врага. Пехотный кулак Красной Армии медленно и размеренно надвигался на нас, словно укладывающий асфальт каток. В который раз я пожалел, что у нас нет магов – по такой массированной цели стрелять одно удовольствие. Тем временем, наша "тонкая красная линия" ощетинилась разномастными стволами, а красноармейцы подошли на расстояние верного выстрела. – Feuer frei!!! – отдал я приказ своим подчинённым, мой палец надавил на спусковой крючок и ППШ начал очередями изрыгать огонь и свинец, выбрасывая из своих металлических внутренностей отстрелянные гильзы.***
День клонился к вечеру. Я и мои подчинённые успешно противостояли пехотным волнам комми, пытавшихся отвоевать у нас окопы. Доходило и до рукопашных схваток, в бой шли штыки, приклады, дубинки, сапёрные лопатки и прочий шанцевый инструментарий. Мой ППШ строчил практически без остановок, я израсходовал почти все запасённые мной магазины к этому оружию, отстреливая наступающих врагов. Несколько раз красноармейцы бросались на приступ моего командного пункта и в ход шла проверенная временем траншейная булава. А комми всё накатывались и накатывались на нашу оборону, раз за разом в рекордно короткие сроки собирая новую волну пехоты и лёгкой техники. Во время кратких передышек я вместе с остальными офицерами попытался набросать план тактического отступления обратно к своим изначальным позициям с минимальными потерями, если возникнет угроза окружения. И к счастью приводить этот план в действие мне не пришлось. К нашим позициям прибыло запоздавшее подкрепление – лёгкие танки и полевые орудия, пулемёты, патроны и свежий личный состав. Я передал командование, вкратце обрисовал обстановку для новоприбывших офицеров и отдал своим вымотанным и уставшим солдатам приказ занимать места в кузовах прибывших грузовиков сил снабжения и готовиться к поездке обратно в наш лагерь. Новость о скором возвращении они восприняли с едва сдерживаемым ликованием. Вернулись мы на территорию лагеря где-то около шести часов вечера по местному времени. Я раздал приказы своим людям, а сам пошёл на поклон к своему начальнику – полковнику Фридриху Фромму. Порой меня непомерно веселило, что моими командирами на Восточном фронте были люди с именами и фамилиями участников заговора 20 июля 1944 года. Надеюсь, кричать «Да здравствует священная Германия!» у расстрельной стенки мне не придётся. Напевая себе под нос какую-то назойливую мелодию, я дошёл до командного пункта, где отметился на входе и спустился в блиндаж. – О, вот и один из героев дня пожаловал, – громко поприветствовал меня Фромм, едва моя фигура с винтовкой и ППШ за плечами показалась на пороге командирского блиндажа. Охрана командного пункта знала меня в лицо как облупленного, так что оружие я не сдал. Да и реалии Восточного фронта показали, что солдат, чья винтовка всегда у него под рукой, живёт чуть дольше своих невооружённых коллег. Это правило соблюдали все, даже штабные офицеры. Фромм был высокого роста, подтянут, его форма была постоянно хорошо отглажена, на поясе была закреплена кобура со штатным пистолетом, а фуражка красовалась на его голове каждый раз, когда я его видел. Из-за его высокого роста казалось, что Фридрих подпирает потолок. Большинство его заместителей, когда стояли рядом с ним, казались школьниками рядом с пятикурсником какого-нибудь университета. – Что это в вашей щеке, лейтенант? – с интересом спросил Фридрих, указав пальцем на заинтересовавший его предмет. – Осколок большевистской миномётной мины, герр полковник, – простодушно ответил я, салютуя начальству. На столе с картами стояла непочатая бутылка вина в окружении бокалов, – По какому поводу праздник, герр полковник? – Из штаба Трескова передали, что удовлетворены успехами вашей операции, – Фромм опёрся ладонью на столешницу, – Вы мало того, что захватили траншеи русских, так ещё и отбили их контратаки. Командирам ваших отрядов штаб грозиться выписать прошения на награждение вас Красным орлом, – имелся ввиду Орден Красного орла, который вручался за храбрость в бою, выдающееся командование войсками и долгую верную службу кайзеровской короне. Про выдающее командование вверенными мне войсками ничего не скажу, а вот за долгую службу кайзеру и храбрость мне уже можно было жаловать Железный крест со всеми мечами и дубовыми листьями. «Уверен, статью на Википедии благодарные потомки обо мне напишут», – улыбнулся я своим мыслям, салютуя ещё раз и громогласно отчеканив: – Служу Отечеству! Да здравствует кайзер! – Да здравствует кайзер, – дежурно повторил за мной Фромм, как того требовал устав рейхсвера. Он откупорил бутылку, разлил вино по бокалам, я подошёл к столу и взял назначенный мне бокал, после чего мы дружно сказали «Prosit!» и осушили бокалы. Затем, когда со всем простым церемониалом было покончено и алкоголь был убран обратно в командирскую заначку, заместитель Фромма развернул на столе карту местности со свежими отметками наших позиций и полковник предложил мне высказать несколько идей, как ему лучше поступать далее. Вот за это я полковника просто обожал – довольно мало кто из штабистов, с которыми я до Восточного фронта имел дело, прислушивался ко мнению какого-то там младшего офицерика с передовой. – Насколько мне известно, коммунисты сейчас отступили, после того как не смогли выбить нас и понесли большие потери, – начал излагать я свои соображения о текущей ситуации, – Но у их командира всё ещё достаточно сил, чтобы попить нам крови, а если в ближайшие дни он сможет убедить своё начальство не расстреливать его и дать ему танки, то наших солдат просто сметут. Я бы порекомендовал прислать сюда магов, чтобы они артиллерийскими заклинаниями почесали русских против шерсти. – Было тут недалеко одно магическое подразделение, вполне возможно организовать их прибытие сюда уже к полуночи, чтобы они отбомбились по вражеским позициям, – сказал полковник и сердце у меня едва не запрыгало от радости: маги были у нас под боком и могли ослабить давление на наши позиции – какая удача! – Так же, – продолжил я, – нам стоит возвести эшелонированные проволочные заграждения и пока не предпринимать каких-либо серьёзных наступательных манёвров и, играя от обороны, копить силы и ресурсы к началу потепления климата. Генерал Мороз может сыграть на руку нам, а не комми. – Генерал Мороз? – с ноткой удивления переспросил Фромм, складывая руки на груди. – Снег, герр полковник. Большинство потерь среди моих солдат пришлось непосредственно на тот момент, когда мы пересекали серую полосу. Я полные сапоги снега набрал, пока бежал, да и шинель постоянно его загребала как бульдозерный отвал. Большевики сейчас в той же ситуации, что и наши отряды сегодня утром: им предстоит атаковать в чистом поле, прямо на стволы пулемётов и орудий, увязая в снегу и подставляясь под огонь. Конечно, они могут предпринять такое же дерзкое миниатюрное наступление как мы, но что-то я сомневаюсь, что их командиры готовы учиться на наших уроках. Потом я предложил пару идей типа создания из наших "пазиков" – средних танков Pz.III – импровизированных дотов путём закапывания их по верхний бронелист в землю, а также напрячь снабженцев, чтобы уже к концу недели на передовой были самоходные штурмовые орудия. Фромм пообещал учесть мои пожелания, но сказал, что не все из них сможет удовлетворить. Я отнёсся к этому с пониманием, сказав Фромму что он – полковник, а не Санта Клаус, чтобы исполнять все мои прихоти щелчком пальцев. Начальство вернулось к своим управленческим делам, телеграфисты бодро начали строчить прошения в штаб фон Трескова на прибытие магов в расположение нашего полка, ну а я, здраво рассудив, что ходить с железкой в щеке – верный способ подхватить какую-либо инфекцию, направился в госпиталь, дабы избавиться от своего сегодняшнего "попутчика".***
– Аууууч, Ингрид! – шипел я, пока милая медсестра обрабатывала спиртом область вокруг застрявшего осколка прежде чем вытащить его. – Не дёргайся, а то не вытащу, – кокетливо заявила мне Ингрид и мне пришлось закусить губу и сидеть паинькой, пока велись приготовления к небольшой операции. – Ты даже не начинала, – строго заметил я, когда ватка со спиртом отправилась в кюветку для отработанного материала. – А вот сейчас начну! – неожиданно Ингрид, до того примерявшаяся к кончику торчащего из кожи кусочка металла, вцепилась в него щипцами и со всей своей женской силы вытянула его из меня, по щеке ниже раны потекли капли крови. Я же едва не заревел, как забиваемый на мясо буйвол, мысленно проклиная всё на свете. – Ууууу, blyat', suka, – причитал я, пока медсестра вытирала выступившую кровь и прижигала рану спиртом, – Ну, Ингрид. Предупреждать хотя бы надо. Ты также в операционной помогаешь: «Вот сейчас мы начнём операцию… Скальпель! Зажим! Быстрее! Тампон! Ещё зажим! Ещё скальпель! Ещё быстрее!». Так что ли? Ингрид рассмеялась в ответ на эту тираду, доставая нитку и специальную хирургическую иглу дабы я не ходил с дырой в щеке. Да уж, похоже привык я к современной мне медицине, где всяческие мелкие операции проводят под местной анестезией. Вот помниться, ноготь мне вросший удаляли, так весь палец искололи анестетиками. Наконец непокорная нитка попала в игольное ушко и Ингрид поднесла острый кончик к моей коже, от усердия даже высунув язык. – Может я лучше сам? – предложил я чисто шутки ради. Конечно заштопать щёку – это не дырку в носке зашивать, но какой-либо катастрофической разницы в этих двух процессах я не видел. – Неа. И не говори ничего, пока я не закончу, – ответила Ингрид, протыкая иглой кожу щеки и делая первый стежок. Я послушно замолк, ожидая окончания этой малоприятной, но необходимой процедуры. Мой взгляд упал на оружейную пирамиду, стоящую у входа. В её креплениях покоилось пара винтовок и ППШ. Мой походный ранец с примотанной к нему дубинкой лежал рядом. «Её надо будет потом помыть», – подумал я, когда приглядевшись обнаружил на гвоздях небольшие кусочки плоти. За всё время службы дерево моего траншейного "инструмента" потемнело, но особо тёмным оно было на верхней оконечности, где под самыми разными углами были вбиты гвозди. – Готово, – победным тоном известила меня Ингрид, делая узелок и отсекая излишек нитки ножницами. Я коснулся ровной линии стежков пальцами и языком, привыкая к изменениям. Потом я произнёс вслух несколько расхожих выражений из немецкого, английского и русского языков, отмечая небольшое неудобство при открывании рта. Что же, видимо пищу придётся употреблять небольшими кусочками. – И сколько времени мне так ходить? – спросил я, когда закончил с "испытаниями". – Где-то с неделю, – ответила Ингрид, убрав весь использованный медицинский инструмент в кюветку и закрыв склянку со спиртом, – потом швы можно будет снять, и ты заживёшь как раньше. – Спасибо большое, – я собирался было встать и направиться к выходу, но Ингрид приземлилась рядом со мной и обхватила меня за правую руку. «Вот блин», – подумал я, уже предвидя дальнейшее развитие событий. – Простого «спасибо» не хватит, – промурлыкала Ингрид, прижимаясь ко мне своим бюстом. – Тогда закрой глаза, – я сделал вид, что намёк понял и теперь играю по её правилам. Медсестра послушно прикрыла веки, я взял её за подбородок и… легонько ущипнул пальцами другой руки за бедро, попутно быстро вскакивая с лежанки. Ингрид громко взвизгнула, и я чуть было не заработал пощёчину по зашитой щеке, – Раненых не бьют! Нарушение клятвы Гиппократа! – Хулиган невоспитанный! – насупилась девушка, с возмущением скрестив руки на груди и отвернувшись от меня. Эка невидаль, я уже испугался до дрожи в коленках. – Не хулиган, а просто очень совестливый человек, который не хочет изменять своей жене, – заметил я, поглаживая Ингрид по голове словно нерадивого котёнка, – Слушай, я последний за кого тут надо желать выпорхнуть замуж, тем более я уже женат и вполне себе счастлив в браке со своей избранницей. Найдёшь ты ещё своего суженого, но я им в добровольно-принудительном порядке становиться не хочу, уж извини. – Дурак ты, Клаус, хоть и граф, – засмеялась Ингрид, и я понял, что сел в знатную лужу. Такую же большую, как линкоры «Бисмарк» и «Тирпиц» вместе взятые, – Ты что решил, что я такая непорядочная женщина, чтобы уводить из семьи молодого дворянина из-за какой-то зашитой щеки? – Что? – я чуть было не схватился за голову. Как же сильно я опростоволосился, – А тогда зачем ты ко мне прижималась, а? Можешь считать меня непроходимым идиотом, но лучше мне сказать в лицо, что от меня требуется, а не делать всяческие намёки, которые я могу крайне неверно истолковать. – Извини, я повела себя легкомысленно, но я-то ведь не знала, что ты такой… – Тормоз, – подсказал я, вновь присаживаясь рядом с Ингрид. – Во, в точку! – Ингрид даже щёлкнула пальцами, – Да и есть у меня на примете один юнкер, который за мной в прошлом ухаживал, так что вы, герр граф, можете спать спокойно. Я с изрядной долей наигранности оттёр рукавом рубашки (помещение госпиталя очень хорошо отапливалось, так что я свою шинель оставил на входе рядом с оружием) несуществующий пот, якобы выступивший на лбу. – Ну и как я могу отблагодарить прекрасную фройляйн, что излечила мою рану? – спросил я, смотря на медсестру. – Дай-ка подумать…, – Ингрид задумчиво приложила палец к подбородку, – С тебя один поцелуй, Клаус, после чего я тебя отпущу на все четыре стороны, – и она вновь вцепилась в мою руку. Я лишь вздохнул, попутно вспомнив басню Ивана Андреевича Крылова о ларчике, что просто открывался. После чего приобнял Ингрид за плечи и одарил недолгим поцелуем в щёку. – Зуб за зуб, – ухмыльнулся я, поднимаясь с места и направляясь к выходу, – Ладно, пойду я, подышу свежим воздухом перед отбоем. Зови, если надо будет чем-нибудь помочь в госпитале. Я с собой ещё полвзвода рабочих рук приведу. Когда я покинул госпиталь уже наступила ночь. Надо мной простиралось огромное чёрное покрывало, на котором горело с десяток точек-звёзд. На улице было ветрено, но я всё же достал сигарету и спички, мысленно про себя усмехаясь. Совсем себя не берегу, что в этом мире курю, что в том курил. Правда, курить я старался теперь поменьше, не более одной сигареты в день, ибо рак лёгких заработать мне не хотелось – в этом мире этот диагноз был буквально смертным приговором. Ветер чуть усилился, и я громко чертыхнулся, когда пятая спичка потухла, так и не достигнув кончика табачной бумаги. – Сил нет смотреть на то, как вы мучаетесь. Держите, – раздался женский голос, и я почувствовал, как рядом со мной в холодном воздухе разливается тепло. Я повернулся и увидел низкорослую белокурую девушку с милым округлым лицом, одетую в лётный костюм и местный аналог бронежилета с кучей кармашков, из которых выглядывали снаряжённые магазины и прочий военный инвентарь. На ремне, покоящемся на её плече, около пояса болтался пистолет-пулемёт SIG MKMS с магазином увеличенной ёмкости – как я сразу заметил, это была заводская модернизация, а не кустарная переделка. Девушка протянула ко мне правую ладонь, на которой пылал небольшой шарик огня. Конечно же, я не мог не узнать наше военное сокровище, о котором были наслышаны, наверное, все на континенте. Таня фон Дегуршафф, "Мифрил" как прозвала её наша пропаганда и "Дьявол Рейна" – как прозвали её враги Фатерлянда. Мне довелось видеть её в боях на Рейне и во время высадки в Орст-фьорде. Следить с земли за тем, как она сражается – всё равно что следить за заходящим в атаку боевым вертолётом, у которого в каждой ракете запрятана миниатюрная ядерная боеголовка. По сравнению с ней мой Су-25 казался совершенно неуклюжей конструкцией с кучей передовых разработок военной промышленности. Конечно, с изобретением реактивной авиации в этом мире маги займут скорее вспомогательную роль, но я не ручаюсь, что целой эскадрильи сверхсовременных "Рэпторов" или Су-57 хватит, чтобы гарантированно вывести Дегуршафф из строя с минимальными потерями в личном и техническом составе. Но что я всё о технике и технологиях. Дегуршафф была неплохим кадровым офицером, так же, как и я, поднявшимся из низов благодаря своим талантам и способностям. На Рейне мы не редко сталкивались в штабах, хотя я обычно на совещаниях наблюдал за ней с галёрки. Иногда мне казалось, что в тех местах, где появляются Мифрил со своим 203-им батальоном, появляюсь и я. Подразделения, в которых я служил, сопровождали силы, подчинённые Дегуршафф, во всех крупных сражениях Мировой войны: на Рейне, во фьордах Антанты, во время пленения аж миллиона республиканских солдат во время Великого окружения, в наступлении на территорию Франсуа, в составе Африканского корпуса Роммеля, в окружённом большевиками Тегенхорфе и вот теперь здесь – на передовой Восточного фронта. Но во всех этих похождениях я никогда рядом с ней не стоял так близко как сейчас. Прикурив от магической "зажигалки", я немедленно отдал воинское приветствие старшему офицеру левой рукой, хоть я и правша. – Госпожа полковник фон Дегуршафф. – Опустим формальности, можно просто Таня, – мило улыбнулась колдунья в погонах. Я почувствовал облегчение: сложно было обращаться к той, кто младше меня на "Вы". Проследив её взгляд, я понял, что Таня зачем-то разглядывает мою руку. Догадка подтвердилась, когда она спросила: – Что случилось с вашей рукой, герр…? – Лейтенант Клаус фон Штауффенберг, фрау Дегуршафф, – представился я. На мгновение мне показалось, что на секунду лицо Мифрил отразило неподдельное удивление, будто бы она увидела давнего знакомого, о котором не было никаких новостей уже кучу лет. Внешностью я и вправду походил на исторического Штауффенберга из моего мира, – Срикошетившая пулемётная пуля оторвала мой мизинец, когда нашу автоколонну атаковали чёртовы "лётчики-интернационалисты" в Африке. Один из ваших магов прикрыл меня и моих людей своим щитом. Так что, не будь там вашего батальона, меня бы здесь не было. Премного вам благодарен. – Не стоит, – отмахнулась Таня. Памятуя о том, что она не любит, когда рядом с ней курят, я пристроился по её правую руку, чтобы ветер уносил сигаретный дым прочь, – Вы вооружаетесь трофейным оружием? – она кивнула на висящий на моём плече ППШ. – Нет, – ответил я, – У меня есть наша самозарядная винтовка той же модели, которой вооружаются маги, и наградной пистолет, – я достал Люгер из кобуры и продемонстрировал полковнику вытравленную на корпусе надпись: «Графу фон Штауффенбергу за образцовое служение на благо Отчизны», после чего убрал пистолет обратно, – Но ППШ более удобен для боя на ближней дистанции. Э-э-э-эх, был бы у меня старый-добрый Калашников…, – я резко замолчал, поняв, что опять наговорил лишнего. Чёрт, ведь были уже прецеденты типа того, когда я чуть ли не на весь штаб заорал, что если бы мне дали реактивный штурмовик с кучей ракет под крыльями, то от неприступной позиции республиканцев остались бы лишь упоминания на страницах исторических монографий. Пришлось оправдываться перед начальством тем, что нервишки малость зашалили и потому я выдал эту гневную речь, метая направо и налево термины "реактивный самолёт-штурмовик", "ПТУРС" и "НАР", которые я подчерпнул из какой-то бумажной беллетристики, которую когда-то там давно читал. Я скосил взгляд на Таню. Она смотрела на меня… с пониманием. Она знала, что я имел ввиду, может быть не из первых рук, но знала. «Вот смеху-то будет, если окажется, что она – такой же попаданец из моего мира, как и я», – пронеслась в голове мысль, пока я ждал от Дегуршафф ответа. – Полностью согласна с вами, лейтенант. Это изобретение комми вполне бы подошло нашим магам и простым пехотинцам, но, увы, его у нас нет, – Таня развела руками в стороны, типа се ля ви. Я чуть было не выронил сигарету из рук. Сказать, что я был удивлён – значит ничего не сказать. С тем же успехом Таня могла заговорить при мне на вьетнамском языке, описывая тактику борьбы с идущим через джунгли отрядом миликанцев. От такой неожиданности я впал в ступор, пялясь на Дегуршафф ошарашенным взглядом. – Как себя чувствует ваша жена, герр Штауффенберг? – спросила меня Таня и указала на мой левый безымянный палец с обручальным кольцом, видимо стараясь вывести меня из прострации, вызванной осознанием того, что один из самых выдающихся офицеров Рейха – такой же путешественник во времени, как и я. Нервно затянувшись сигаретой и выдохнув табачный дым, я ответил: – Когда мы последний раз виделись, у неё всё было в порядке. Иногда я получаю письма от неё, но Нина в основном пишет о том, как тяжело ей даётся разлука со мной. Я отвечаю в том же духе. – Ясно. А дети у вас есть? – Нет, – я вновь затянулся сигаретой, – Мы пока не планируем расширения нашего семейства, хоть тёща и требует от меня внучат. Ну, требовала, когда я гостил у неё перед отъездом в Африку. А у вас как жизнь, фрау полковник? – Я же просила, просто Таня, – Дегуршафф кинула на меня полный раздражения взгляд, от которого меня едва не передёрнуло. – Хорошо, Таня, – сказал я после некоторого молчания, – Что привело тебя сюда столь поздним вечером? И где твой батальон? – Из генштаба пришло распоряжение прилететь на ближайший отсюда аэродром и с утра пораньше пройтись по здешним позициям комми, – она тяжко вздохнула, – Так что мои бездельники сейчас отсиживаются на авиабазе по казармам и не думают оттуда даже кончик носа высунуть. – Может быть, они плохо одеваются и потому мерзнут? – предположил я с нотой иронии – толщина слоёв утепления лётных комбинезонов для магов была такой, что мой старый противоперегрузочный костюм по сравнению с ними был едва толще подштанников. Но такую разницу можно было объяснить – я-то летал внутри тёплой гермокабины на высоте в 5000 метров, в то время как маги, поднявшись на ту же самую высоту, постоянно подвергались бы многочисленным трудностям от низких температур до разряженного воздуха. Потому их комбинезоны были такими толстыми: никто из командования не хотел, чтобы все боевые единицы, стоящие порой целого полка, валялись на больничных койках с кашлем или воспалением лёгких. – Неа, они укутались во все свои свитера, которые смогли притащить с собой, и всё ещё продолжают жаловаться, что им видите ли холодно, – возмущённо ответила Таня. – Сибиряк – это не тот, кто морозов не боится, а тот, кто хорошо одевается, – выдал я народную мудрость из своего мира, – Кстати, как тебе наш главный, Фромм? Вы уже общались? – Ага, я буквально десять минут назад с ним разговаривала. Выглядит точь-в-точь как на фотографиях, только вот разговор с ним я представляла себе как-то по-иному. Он кстати тебя упомянул, сказал, что вызвать меня с батальоном сюда для бомбардировки позиций комми – это твоя задумка. – Задумка-то моя, но вызывать именно тебя я не думал. Я просто сказал Фромму, что будет неплохо попортить большевикам жизнь с помощью магической бомбардировки, а он ответил, что где-то рядом есть свободное магическое подразделение, но какое именно не уточнил. Мы сегодня утром взяли штурмом позиции комми. В небе не было ни одного вражеского мага, так что наша операция завершилась разгромом сил противника. Было бы неплохо закрепить успех, основательно пройдясь по вражеским позициям и складам снабжения, которые расположены на передовой, – я ненадолго задумался, пытаясь вспомнить в каком часу мне нужно будет будить своих людей, чтобы они успели привести себя в порядок и нормальной позавтракать, прежде чем выдвигаться в сторону фронта, – Завтра я вместе со своим отрядом буду на передовой и смогу полюбоваться на ваши действия из первых рядов. – Похоже полковник тебя ценит как офицера, – заметила Таня, ковыряя носком сапога слежавшийся снег у нас под ногами. – Нет, он просто считает, что те, кто постоянно на передовой, могут предложить хорошие идеи, будучи более компетентны в текущей ситуации. Как я слышал, многие в штабе Трескова его за это критикуют, но я так не думаю. Фромм – хороший офицер, верный Рейху и заботящийся о своих подчинённых. Как я или ты, например. – Очень польщена, – Таня улыбнулась невинной улыбкой маленького ангела, – Спасибо за комплимент. – Пожалуйста. Ну ладно, думаю мы ещё успеем наговориться всласть, так что пойду-ка я ложиться спать… – Похоже ночные гости пожаловали, – неожиданно сказала Дегуршафф, подняв голову и устремив взгляд в тёмное небо. Её голубые глаза сияли зеленоватым светом – как я определил, она использовала заклинание ночного зрения. Откуда я знал разные типы заклинаний, будучи простым пехотным офицером? Ответ прост: этому учили в военном колледже в рамках общеобразовательного курса, да и некоторую информацию я подчерпнул из академической библиотеки Беруна, – Сюда летят вражеские маги. Много магов. Я обернулся и увидел, как наши зенитчики встают к прожекторам и пулемётам с пушками. Судя по всему, помимо Тани вражескую магию засекли и наши магические детекторы. Со всех сторон слышались крики: «Achtung! Achtung! Nachthexen!». Едва в воздухе прозвучало словосочетание «Nachthexen», всё моё естество взвыло от страха. Это было прозвище сборной маго-технической эскадрильи ВВС Красной Армии. Если с самолётами всё было более-менее ясно – их можно было производить на заводе, то вот с магами… Из каких глубин Сибири откопал их Воршилов в таких количествах – мне неизвестно, однако важен результат: связка из самолётов и магов позволяла громить наши позиции с оглушительным успехом для коммунистических войск и пропаганды. Но ранее «ведьмы» действовали далеко на юге, на территории современной Украины (я же служил севернее – где-то на пересечении границ Белоруссии и Литвы). Как я слышал, действовали «ведьмы» следующим образом: самолёты бомбили, подкравшись к позициям врага на низкой высоте, а маги их защищали, создавая иллюзии и сбивая всех увиденных перехватчиков. Впрочем, какие бы фокусы они сегодня не выкинули, их ждёт только смерть – Мифрил со своими людьми поставит в их послужном списке жирую и пропахшую гарью точку. – Пойду-ка я лучше подальше от ваших разборок, – я нервно усмехнулся, туша окурок в снежном покрывале под ногами, – На сражения магов пехоте желательней всего смотреть из надёжного укрытия. – Auf Wiedersehen, Herr Stauffenberg, – бросила мне напоследок Таня, прежде чем сорваться с места и свечкой взмыть в небо, которое уже резали лучи света, трассеры и вспышки зенитных снарядов. Скоро к ним присоединятся вспышки магического света, сметающего всё на своём пути. Краем глаза я заметил, как от одной из наших казарм поднялись в небо четыре фигуры в таком же снаряжении, что и Таня – видимо она взяла с собой несколько своих магов, чтобы и они были в курсе наших дел на передовой. Я же бросился по самому короткому пути к ближайшему укрытию. Третировать судьбу после того, как меня сегодня уже чуть не убили, я совсем не желал. Пригибая голову, я со всех ног устремился к траншеям. Добежав до туда, я чуть было не лишился жизни – объятый пламенем русский бомбардировщик упал прямо передо мной, когда я был всего в паре метров до места назначения. Я невольно завалился на спину, но быстро встал на ноги. Развороченный взрывным заклинанием корпус задавил собой не менее целого отделения пехотинцев. Матерясь по чём свет стоит, я бросился к окопу, крича выжившим солдатам: – Сваливайте оттуда! Эта хрень сейчас рванёт! Спасайтесь! Пехотинцы, что-то выкрикивая и вцепившись в своих раненых товарищей, побежали прочь от окопа, пламя там разгорелось ещё сильнее, пожирая фюзеляж, и я бросился на землю так, как мы отрабатывали на учениях по РХБЗ: на безопасном расстоянии уткнулся лицом в снег, закрыл голову руками, лёг ногами по направлению к горящему самолёту. Целую минуту я мучительно ждал взрывов несброшенных бомб, а когда они прогремели и меня засыпало изломанными кусками фанеры, я немедля побежал на участок рядом с казармой моего взвода. Успешно добежав до окопа, я обнаружил что мои бойцы уже заняли места в укрытии. – О, лейтенант Штауффенберг! – воскликнул мой сержант по имени Курт, сидя в окопе с винтовкой наготове, – Мы боялись, что вас унесли ведьмы! – Я слишком костлявый, – отшутился я, занимая место на дне траншеи и снимая винтовку с плеча, – Бояться нечего, ребят! С нами Мифрил, эти «ведьмы» ей не страшны! – прокричал я на весь окоп, приободряя солдат. На меня уставились с безграничным удивлением, будто бы я вещал о скором Втором Пришествии, – Скоро это дерьмо кончиться, мы размажем этих большевиков! В небе раздавались целые очереди вспышек и взрывов, обломки самолётов и разорванные русские маги падали наземь, кто-то из пилотов сбрасывал бомбы слишком рано, желая смыться с поля битвы, гремели взрывы на земле, заливисто визжал ближайший зенитный пулемёт, кто-то из призывников вскрикивал от ужаса, а более опытные солдаты успокаивали паникёров. Я направил взор в небеса, следя за приближающимися с запада зеленоватыми точками – это приближались наши маги из 203-го, спеша своему бравому командиру на помощь. Скоро битва в небе закончиться и можно будет идти оценивать ущерб, собирать вражеских убитых и раненых, убирать обломки сбитых самолётов с территории лагеря, а потом отправляться на разбор полётов к полковнику и делать выводы. А пока из окопа лучше не высовываться. «Странный мир» – как много раз я говорил это сам себе, делая первые шаги в этом мире. На вооружении всех ведущих держав мира были пулемёты, танки, броневики, дредноуты, подлодки, истребители, бомбардировщики… и маги, способные заткнуть за пояс любой известный мне боевой вертолёт или самолёт-штурмовик моего мира. И хотя это поначалу ввергало меня в шок, постепенно я свыкся с этим. Как свыкся с тем, что жить как раньше я не смогу и что придётся учиться жить заново. И я прилежно учился, впитывал знания из всех возможных источников, общался с кучей людей, даже фантастические повести в литературный журнал писал. Я с тревогой пережил 28 июля 1914 года, ожидая тех двух выстрелов, которые положат начало одному из самых кровопролитных конфликтов в истории человечества. Каково же было моё облегчение, когда эта дата миновала без значительных политических потрясений. Я, благодаря упорному труду, смог подняться от простого сироты без прошлого до графа и младшего офицера, верного кайзеровской короне до мозга костей. У меня появились новые друзья, я женился на Нине фон Лерхенфельд, мы были безумно счастливы вместе, её семья приняла меня с распростёртыми объятиями, моё начальство пророчило мне успешный карьерный рост и становление в будущем одним из первых генералов Рейха наравне с Рудерсдорфом и Цеттуром. После соответствующего обучения, конечно же. Я был полон надежд прожить безбедную жизнь в спокойном и безопасном мире. Но после июня 1923 года все мои планы полетели в тартарары. Вероломное нападение Антанты, объявление войны со стороны Республики Франсуа и настоящий ад первых месяцев войны. Я был безумно напуган, я проклинал всё и вся за то, что эта чёртова мировая война началась, но постепенно я начал понимать некую закономерность. Мир без войн – утопия, было глупо рассчитывать на то, что я не застану ни одного военного конфликта в своей новой жизни и что я никогда не замараю свои руки в крови. Противостояние заложено в саму человеческую природу. Наши далёкие предки – прямоходящие обезьяны – противостояли враждебному окружению и теперь мы, потомки жителей пещер с копьями в руках и одетых в животные шкуры, убиваем друг друга за какие-то безумные причины. Страны, очертания границ, названия городов, люди, правители, политика, техника, технологии – всё это изменилось. А война… Война нигде и никогда не меняется.Где ж то величие, о котором мне столько говорили? Это ложь, на которую мы повелись, словно дети малые. Стоят ли того наши жертвы? Великая война, Я не могу этого больше терпеть. Великое путешествие, Я продолжаю маршировать. Я набираю счёт, Но выхода на бис вы не дождётесь. Великая война! Война, что положит конец всем войнам!
– Sabaton, «Великая война»
