Никак меня не зови

Она смотрела вниз, и зажимало где-то в подреберье. Солнце искрилось сквозь траву и на водной глади, согревало уставшие от слёз глаза. И каждый раз Наташа отрывала взгляд от этого вида, ненароком смотря вниз, на макушку подруги. Очень хотелось видеть её лицо. Наверняка оно сейчас умиротворенное, и от того ещё милее. Наташа обычно позволяет себе признавать красоту подруги только в словах поддержки, но до самолета осталось всего полдня, и сейчас уж точно можно позволить себе быть честной. Она всегда искренне любила людей - и в общем, и в частном понимании. Своих друзей, родителей, парней, клиентов на работе, вообще людей. И верила в них. Да и сейчас верит, что уж там. Даже если ей хватало сил верить, что её бывший способен на что-то большее, чем он сам хотел, то что уж говорить. В себя она тоже верила, конечно. Но в себя верить почему-то всегда намного сложнее, чем в, казалось бы, совершенно незнакомых тебе личностей. Встаешь утром и говоришь себе : "Я сильная, сильная, сильная", а вот теперь когда твоя самая нежная любовь лежит в объятьях, все силы пропадают, их не хватает даже для того, чтобы развернуть девушку и посмотреть ей в глаза. Даже чтобы рот раскрыть и сказать хоть малость из того, что чувствуешь. Вот тебе и силачка, бодибилдер просто. Не то чтобы она не любила Егора. Они всё-таки встречались, поддержка и опора, черт бы побрал его, и ту вечеринку, на которой они познакомились. А под конец оказался не такой уж поддержкой, и, тем более, никакой не опорой. Да и вообще изначально приоритеты были расставлены не в его пользу - когда в очередной раз Аня приходила к подруге в слезах, внутри что-то срывалось вниз, и все силы бросались на то, чтобы исправить, подбодрить, помочь, сделать, в общем, всё, что потребуется, лишь бы она улыбалась. А сейчас она улыбалась. Наташа чувствовала это, но очень хотела увидеть. Было так приятно обхватывать Аню руками, и чувствовать, будто держишь в объятьях её дыхание. Все тело как будто было в этот момент соткано из счастья и насквозь пропитано солнцем, как бы не взорваться от всех этих ощущений. Ладонь на автомате начала гладить светлые, золоченые в ярких летних лучах, волосы. Аня склонила голову на Наташино плечо, и теперь можно было увидеть её слегка подрагивающие реснички. Снова зажало и заныло где-то внизу живота, и девушка закрыла глаза. Это все - вино, разливается теплом по всему телу. Это все - солнце палит щеки и они горят. Это все - дружба, самая близкая и лучшая, и совсем не пробирает до кончиков пальцев током, и совсем не хочется плакать. Девушки лежали обе на границе прошлой жизни, чувствуя одновременно одно и то же, по большому счёту. Градация человеческих чувств - вещь сложная. В объяснении другому человеку сложная, в объяснении самому себе - тоже, но только не в самом ощущении. Ощущение било под дых. Особенно остро Наташа чувствовала этот удар в аэропорту - Аня улыбалась, обнимала, обнимала, обнимала. И ушла. Просто повернулась и ушла, никакого больше физического контакта, а ощутилось как удар по лицу - напомнило о школьных годах, первой драке и отёке, который проходил ещё две недели. Наташа сидела в самолёте и легонько трогала себя в районе солнечного сплетения, казалось, будто там растекается огромный такой синяк. Да такого размера, что за две недели не пройдёт точно. Может, и никогда не пройдёт. Рядом с ударом в душе одновременно растекалась надежда. Родной для Ани с Наташей город мало подошёл бы для их любви, состоись она - Наташа скромно мечтала иногда об этом, но затем оглядывалась вокруг и понимала, что это точно не то место, где ей хочется любить так сильно, как это случилось к Ане. А теперь она летела в Москву, широкую и принимающую, как мать. Там было бы место их любви. Там хватило бы пространства, которое Наташа заполнила бы словами, которые всё объяснили бы правильно и понятно. Вот только на сиденье рядом сидела не Аня, а незнакомая женщина. И когда через пару лет Наташа прилетит навестить родной городок - обязательно встретит Аню, конечно, но вот в этот день уже она станет незнакомой женщиной. Чужой, слишком простой и понятной, чтобы снова вызвать интерес, возможно, уже замужней. От этой мысли полегчало. Синяк, конечно, никуда не делся - он с каждой минутой стремился к становлению гематомой. Первая любовь, наверное, никогда не кончатся. Люди ходят по земле и бережно лелеят посреди груди ранения, оставленные в прошлом другими такими же раненными людьми. И вот, за что Наташа любила людей. За то, что синяки сходят, а порезы заживают. И заимев теперь своё собственное увечье, ей показалось, что она принимает саму себя немного больше. А теперь дело за малым - полюбить Москву. Полюбить себя. И снова полюбить другую, чтобы она стала из другой - своей, а образ юной Ани улыбнулся на прощание и остался лишь горечью на губах при произнесении фразы: "моя первая любовь".