последний ужин смертника

Он принял решение, но не знал, согласится ли Элоди на эту авантюру. Гаут боялся не столько ответа, сколько того, что увидит в его глазах, потому что подозревал, что все это не просто так. Да и не то, чтобы прям боялся… Они хорошо сблизились, а это могло повлиять на ответ Элоди. Как-никак, они заботились друг о друге, если это можно так назвать. Он сильно переживал за состояние Элоди, ведь тот вполне мог поехать крышей в конец после его заявления, но отступать было некуда. И некогда, паника среди остального населения давила и на него, и на мастера, вынуждая действовать как можно быстрее. Пожалуйста, можно это все не будет тяжелой травмой для них обоих. Пожалуйста. Мужчина переминался с ноги на ногу, неловко озираясь. Впервые ему было настолько… Волнительно? Скорее всего, да. — Элоди? Можно войти? — спрашивает он, касаясь рукой темной двери. Слух ловит ответное «да», Гаут заходит, ощущая, как что-то внутри боязливо подрагивает. Элоди сидит за столом, его напряженный взгляд устремлен в чертежи главного двигателя, что ныне являлся самой крупной их проблемой. Чем сильнее мастер вглядывался в бумаги, тем сильнее на его лице проступала усталость, беспомощность, растерянность. Впервые за долгое время он видел его таким поверженным. Гаут никогда не боялся говорить чего-либо. Как доказательство: тот случай с Элоди. Он не боялся высказать в лицо ему, другому монстру, да кому угодно, все, что он о нем думал. Никогда не боялся, а вот сейчас заставить себя сказать эти слова он почти что не мог. На горло давило, будто бы неизвестная сила пытается заткнуть его. — Я насчет двигателей. — Стоило ему только открыть рот, чтобы начать рассказывать, как тут же он поймал взгляд Элоди. Тяжелый, наполненный отчаянием. От этого внутри еще раз что-то боязливо дрогнуло, а после как будто бы по этому нечто провели острыми когтями. По душе, что ли? — Ты… Мы можем взять вместо поврежденной детали меня? Знаю, там нужны большие мощности, но ведь я подхожу. Лидер сглотнул, глядя на Фомальгаута с ужасом в глазах. Его будто бы прошибло током. Двигатель — сложная конструкция, требующая невероятных сил для своего функционирования, и Гаут действительно подходил под эти критерии. Он невероятен, стоп, т-то есть, его душа невероятна сильна, он явно сможет выдержать такие нагрузки, но… Для этого его придется отключить. Отключить навсегда, его вмонтируют и практически убьют, сделав деталькой механизма. Элоди опустил взгляд вниз. Фомальгаут правда был невероятен — не в плане механизма. Сам по себе, своей сущностью, он был самостоятелен, груб, своенравен, и, не смотря на все это, он привлекал его. Элоди не сможет просто так дать разрешение: он не хочет терять его. После того, как он сорвался, Гаут помогал ему. Он контролировал его, навещал, следил, он… Он заботился. Не смотря на свою неприязнь к монстрам, он ходил к Элоди, он терпел его глупые упирания, терпел колкости и прочее, и вывел их двоих на осторожную дорожку дружбы (дружбы же?). Элоди не сможет отпустить его так просто — но обстоятельства приперли к стенке. — Элоди? — мозолистая, грубая ладонь касается его лица нежно и аккуратно. Он понял, что лидер темнит, что что-то не так, и от этого ощущал себя еще хуже, чем до этого. Пожалуйста, скажи, что это не из-за меня. За окном послышался тихий, но пробирающий насквозь скрежет. Последние часы с этим звуком разваливалось окружающее их государство, порождая сильнейший страх среди населения. У них обоих сжалось сердце. Элоди сжал его руку. Ни за что он не отдал бы его, никогда, никому, ни за какие деньги — боролся бы до последнего, но Гаут самостоятельно подался на это, и идти против него было бесполезно. Промедление будет стоить жизни, жизни их всех — отступать некуда. — Пожалуйста, — он сжал плечо робота, вздохнув. — Дай мне побыть с тобой еще немного. Я… Я подпишу указ об этом, только давай побудем вдвоем еще немного. Подтекст его слов был очевиден: он любил его. Любил скрытно, тихо, выражая свои чувства в тех самых не очень хороших словах, которые Элоди время от времени посылал ему вдогонку. Себе на уме, своенравный, непокорный — Элоди одновременно злился на эти черты и был без ума от них. Мастер доверял себя ему. Он был сражен наповал этим характером, сколько бы он не бранился, не злился на Фомальгаута — он любил и доверял себя ему. И сейчас, — в их последние часы, — он доверяет ему себя снова. На этот раз полностью, безвозмездно, только чтобы насладиться тем, кого полюбил, хотя бы один раз в жизни. От осознания этого становилось дурно. У них будет одна-единственная ночь (а может даже меньше), а после не будет ничего. Ранним утром Элоди отдаст приказ, и его, Гаута, вмонтируют в двигатель, чтобы платформы не рухнули. Они никогда больше не увидятся. И они понимают это — как никто другой, они понимают это. Понимают последствия, и позволяют себе последний обед смертника.

На земле это называется так. Тут, конечно, не земля, но никто не отменял чувств.

Именно чувства заполняют их обоих в этот момент. Элоди приникает к возлюбленному, обнимает его — обнимает нежно, проходясь пальцами по затылку, шее и воротнику рабочей формы. Он отодвигает его, запуская ладонь под рубашку и касаясь сильной спины. Возможно, прямо сейчас рабочие тушат загоревшиеся детали, пытаясь поддерживать жизнь в умирающем двигателе. Они бьют ладонями по огню, не боясь обжечься — иначе они просто-напросто погибнут, и гораздо мучительнее, чем сейчас. Точно так же делает Элоди. Ему не страшно почувствовать сейчас боль от укуса или от ладони, которая слишком сильно сжала бедро. Сейчас он хочет просто получить свое, чтобы потом не мучиться. Отголоски сомнительных мыслей, присущих лидеру, крутились в его голове даже в этот момент. Когда Гаут гладил тонкую фигурку своими грубыми руками, он все еще думал о двигателе. Он начал сомневаться, переживал, но все мысли разом вылетели тогда, когда Фомальгаут взял его на руки, придерживая под бедрами, и, стянув маску, прижался сухими губами к шее, кусая. Он обращался с Элоди так, как умел — грубо, не уделяя внимания шумным вздохам своего партнера. Кто, если не он, сможет выдержать все это? Постепенно лидер терял связь с миром, который находился чуть дальше, чем спина. Он просто перестал его интересовать — гораздо интереснее было расстегнуть рабочую форму, припустить ее с плеч и обхватить их ладонями. Под одеждой Гаут был невероятен. Сильный, плечистый, Элоди томно вздохнул, проводя пальцами по рельефам соблазнительного тела. Столь сексуальный вид его возбуждал, ему не хотелось больше терпеть. Как хорошо, что Гаут разделял его мнение. Узкие брюки с высокой посадкой расстегнуты и стянуты вниз, подтяжки слетели с плеч и теперь валяются на столе, рубашка беспощадно сдернута, и ничто не мешает ему разглядывать худенького, тонкого Элоди. Он был утончен и красив, идеален для того, чтобы взять и овладеть им. Как живое воплощение самого грязного людского желания — коим он, собственно, и являлся для него. От желания в голове и внутри Элоди хочется скулить. У него, у Гаута, выдержка просто железная — он может продолжить дразнить его хоть до самого рассвета, платформы рухнут раньше, чем его сдержанность. Элоди вздрагивает. Он вспоминает, почему они здесь, и приподнимается, жадно целуя партнера. Время не безгранично, их время не безгранично, и начать стоило как можно скорее. На подсознательном уровне Фомальгаут понимает, что к чему. И он, и Элоди были бы рады провести друг с другом всю ночь, но никто, кроме них, этого желания не разделял — эта ночь могла стать последней не для них, а для всех платформ. Оба близки к задуманному, когда от еще одного поцелуя внутри, чуть пониже живота, все словно горит огнем. Казалось, что чем меньше времени, тем жарче им становится. Жарче и душнее — здесь едва ли было чем дышать. У Гаута пальцы толще, чем у Элоди. Шире костяшки, сами фаланги больше — это ощущается очень хорошо, когда действие происходит в излишне чувствительном месте. Никакая смазка и лубрикант не смогут сбавить жар, что они оба испытывают, ничто не сможет разбавить эту душную, застоявшуюся атмосферу. Элоди хотелось нежно, вдумчиво — но обстоятельства приперли так, что хотелось уже по-любому, в любой возможной позе, хоть как-нибудь уже. Внутри широкие, непозволительно широкие пальцы, и их движения только сильнее давят на туманный разум лидера, вынуждая глухо простонать. Один раз можно все. Один раз можно все. Он повторяет это, когда пальцы выскальзывают из растянутого ануса, и все сводится только к одному. Мастер ахает — даже не так, он стонет, громко и отчетливо стонет, когда Гаут входит в него полностью. Стон щекочет слух, он двигает бедрами и слышит еще один. Прекрасно. Возможно, было бы лучше, если бы все это было на кровати, и позу чуть поменять, и чуть больше ласки, но Элоди затыкается, второй раз в своей жизни осознанно затыкается, позволяя Гауту делать то, что ему вольно. Как минимум потому, что их желания совпадают. Элоди требует больше, Гаут позволяет, по-хозяйски взяв в руки тонкие бедра и вбиваясь в хрупкое тело. Элоди стонет, проводит рукой по широкой спине, сжимает сбоку, сжимает так, как будто он упадет и умрет, если отпустит. О том, насколько это совпадает с реальностью, ему думать не хочется и некогда. Он сосредоточен на своем возбуждении, которое болезненно отзывается всякий раз, стоило Гауту войти в него еще раз. Собственная холодная ладонь накрывает член, сжимает, не заботливо, не нежно — Элоди пытается подстроиться под темп, но партнер непредсказуем, и он просто доводит себя до оргазма, после обмякая в сильных руках. Возможно, сейчас было бы неплохо прогуляться до душа, а после разделить вместе с любовником постель и провести остаток ночи вместе: но Элоди дожидается момента, когда его голова перестанет идти кругом, и садится за чертежи. Гаут стоит рядом, одевшись и приведя себя в порядок. Он выглядит так, как будто ничего и не было — идеально для того, чтобы увидеться со всеми в последний раз.

***

Рабочие с неким ужасом изучают измененные чертежи, которые получили. Операция будет сложной, но человек Фомальгаут выглядит уверенным, а Элоди четко отдал приказ. Тени переглянулись — точно ли они готовы взять это на свои души? — и принялись за работу. В какой-то момент один из них попросил Элоди выйти. Вид лидера, до этого всегда сильного и улыбающегося, а сейчас удрученного и словно бы сгорающего, пугал их. Тот повиновался, задержав взгляд на двигателе: проморгавшись, он покинул помещение, а после и вовсе вернулся во дворец. Его собственная душа была словно бы разбита, разбита как те детали, вместо которых сейчас был его Гаут. Мастер поднял взгляд к небу — совсем скоро поднимется солнце, жители обнаружат то, что они спасены, будут счастливы, они все будут счастливы, будут живы. Все живые будут счастливы. Элоди двинулся вслед за возлюбленным: очень скоро он совсем перестал ощущать какие-либо эмоции и чувства.