Тварь дрочащая

Чем круглее становилось белое пятно луны, тем труднее делалось сдерживаться самому и сдерживать волка. Днем он был просто Ремус Люпин, улыбчивый, уважаемый студентами — по большей части — и коллегами — кроме одного — преподаватель Защиты от Темных Искусств, но неумолимо наступал вечер, на небо выбиралась луна, и зверь внутри поднимал голову. Ремусу казалось, что за эти годы он привык, смирился и научился как-то справляться, а вот теперь выяснилось: ни черта подобного. Он быстро отделался от Гарри и от чувства вины за то, что так быстро от него отделался, закрыл за собой дверь, бросил за спину заглушающее, скинул мантию на пол и рухнул в кресло. Закрыл глаза, пытаясь успокоиться, восстановить дыхание и взять себя в руки — и заранее зная, что не выйдет. Пальцы, словно жившие собственной, не требующей участия сознания жизнью, скользнули по животу вниз, погладили взбугрившуюся ширинку, расстегнули молнию. Ремус приподнялся, стянул штаны до колен и снова сел, стараясь не думать, как выглядит сейчас со стороны. Хорош преподаватель: взъерошенный, раскрасневшийся, с закрытыми глазами, закушенной губой и торчащим из кулака членом! Он медленно провел кулаком вверх, потом вниз, снова вверх, погладил головку, всхлипнул от острого, пронзившего все тело возбуждения. Сам Ремус относительно легко для здорового мужчины чуть старше тридцати обходился… без этого. Несколько коротких связей, редкая быстрая дрочка. Но волк — дело другое, волк требовал и просил, волк хотел, бешено, неудержимо, и животное желание его было сильнее и ярче, чем все, что мог противопоставить человек. Волку нужна была его пара. Когда-то Ремус думал, что такой парой мог бы стать Сириус, это было бы логично, просто и избавило бы его от множества проблем, но Сириусу слишком нравились девушки, и это было слишком взаимно. У волка — и Ремуса — не было шансов. А потом… потом… Ремус сжал пальцами левой руки яички, продолжая мерно двигать правой. Чуть-чуть оттянул их, до грани с болью. Погладил скользкую головку, облизнул ладонь, представил себе, что это не его вкус, и снова принялся медленно надрачивать. Не думая, не думая, совсем не думая… Черные волосы — не мягкие и ухоженные, как у Сириуса, а свисающие неровными прядями вдоль носатого бледного лица. В эти волосы так хотелось запустить пальцы, попробовать их на ощупь, погладить, намотать на кулак, заставляя откинуть голову и подставить шею для поцелуя. Черные, глубоко посаженные глаза, вечно презрительно прищуренные, бездонные, горящие — он отдал бы что угодно, чтобы увидеть, как вспыхивает в них страсть, как затуманивает их наслаждение, как трепещут и опускаются длинные ресницы. Черная поношенная мантия. Перед полнолунием Ремус едва сдерживался, чтобы не разорвать ее по швам, не стянуть с худого костлявого тела. И еще — руки, каждый палец которых хотелось облизать, мягко втянуть губами, пососать, а потом провести языком по доверчиво раскрытой ладони и поцеловать жилку на запястье. Ремус негромко зарычал. Или это зарычал волк? Волк, в котором вид высокой тощей фигуры в черном пробуждал одновременно инстинкт хищника и инстинкт самца? Волк, непонятно почему решивший, что этот человек принадлежит ему по праву, и со звериным равнодушием знать не знавший, что думают по этому поводу люди? Ремус запрокинул голову, сполз чуть вперед, выгнулся, опираясь на пятки, облизнул палец и прикоснулся к сомкнутой дырке. Волк хотел обладать, а он сам? Взять, впиваясь зубами в загривок, придерживая за бедра, лаская языком покрытую солеными каплями пота спину, — или отдаться, раскрыться, развести широко колени и почувствовать, как медленно погружается в собственную плоть твердый член? Он, больно закусив губу, ввел палец и быстро задвигал им там. Другая рука все еще ласкала член, Ремус привычно нашел ритм и, постепенно ускоряясь, повел себя к разрядке. Запах — травы, сырость подземелья, пыль старых пергаментов и то, чему не было названия. Ремус не понимал, как другие ничего не чувствуют, почему не сходят с ума так, как он? От запаха кружилась голова, путались мысли и даже воспоминания о старомодном зеленом платье с пыльной горжеткой и шляпе с грифом совсем не помогали. Скорее наоборот. Запах тоже становился сильнее к полнолунию, и волк то и дело принимался голодно облизываться, настораживая уши. Ремус задвигался быстрее. Еще быстрее. Еще резче. Еще. Стук в дверь совпал с последним приглушенным стоном. Он вскочил, едва не упал, запутавшись в штанах, привел в порядок себя и кресло и открыл дверь. — Твое зелье, Люпин. Северус стоял на пороге. Ремус молча, боясь, что голос его выдаст, отступил в сторону, пропуская. — Решил занести сам, потому что твоей памяти и твоей ответственности я, как ты понимаешь, не доверяю. А чем, — Северус остановился, повел носом, — чем у тебя так пахнет? — Ничем. — Кажется, голос не подвел. — Тебе показалось, Северус. Спасибо за зелье. Северус смерил его нечитаемым взглядом, открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал, молча поставил кубок на стол, развернулся на каблуках и вышел, не сказав больше ни слова. Волк ощетинился, выгнул спину, взвыл, толкнул Ремуса изнутри — вперед, догнать, повалить, разорвать чертову мантию, дернуть вверх тощие бедра, взять… взять… Ремус тихо выругался, ударил кулаком по стене, опрокинул в себя горькое зелье и, не раздеваясь, завалился на кровать, чтобы долго лежать, невидяще глядя в потолок, а к утру забыться зыбким волчьим сном.