Доверие. На мягких лапах...

Он не успевает уловить момента, когда это начинается. Вот напротив горят ониксовые глаза, полные азарта и ярости, слышится звон металла от столкнувшихся клинков, запах крови. И всего лишь секунда, за которую он успевает уловить искры лукавства в глубине чужих зрачков и вот Тобирама сам, по собственной воле вжимает хрупкое тело в древесный ствол, а забытое оружие, выпавшее из рук, валится в густую и сочную траву. Чертов Учиха, кусается в поцелуе, будто вырываясь, а сам прогибается в спине, прижимаясь пахом, и трется о его колено, подставляясь. На губах металлический вкус крови, а чужие глаза уже не горят ни азартом, ни лукавством, в них лишь всепожирающая похоть, от которой тяжело дышать. Изуна стонет в его руках, запрокидывает голову, и он тут же пользуется предоставленной возможностью, проводя языком по длинной шее, и прикусывая острые ключицы. Учиха весь ломкий, хрупкий и нежный, отчего кажется, чуть надавить — сломается. И от этого Тобираме только сильнее хочется его сломать. Сжать руки на чужой шее, до хруста позвонков и ужаса в глазах, вцепиться зубами в горло, перегрызть глотку, почувствовать вкус чужой крови, биение затухающего пульса. Безумие почти захватывает его, заманивая в свои тиски белизной беззащитной шеи, но Изуна изворачивается, будто чувствует опасность. Склоняет голову, мимолетно целует в губы и сползает спиной по древесному стволу, опускаясь на землю у его ног. Трется щекой о бедро, будто кот выпрашивающий ласку, а его ловкие пальцы тем временем борются с тесемками штанов. Тобирама ждет, всматриваясь немигающим взглядом в чужой затылок и, не сдержавшись, зарывается ладонью в мягкие пряди. Изуна, удивленно вскидывается, отвлекаясь от своего занятия, смотрит вопросительно. Не понимает этой мимолетной ласки. Взгляд беззащитный, почти испуганный и от этого давит в груди. От понимания того, что от него ожидали удара, жестокости, а никак не нежности. И ведь он почти оправдал ожидания. Рука ласково перебирает чужие пряди, проходится по лбу, очерчивает линию скул. Изуна жмурится, подается к ладони, будто бы боясь разорвать прикосновение, замирает как зверек, стараясь продлить мгновение. А сам, тем временем, не прекращает развязывать его штаны. На губах против воли появляется усмешка, зеркально отражающаяся на чужом лице. Изуна добрался до чего хотел, и теперь водит тонкими длинными пальцами по члену, очерчивая линии вен, будто изучает на ощупь, а глаза у него шалые, почти безумные с теми самыми лукавыми искрами на самом дне. Учиха облизывает языком свои полные алые губы, ловит его взгляд, и, не отрываясь и не моргая, разом заглатывает сразу наполовину. Тобирама задыхается, неверяще смотрит в чужие глаза захлебываясь в ощущениях. Рот у Изуны жаркий и горячий, с юрким и нежным языком, такой восхитительно идеальный, что Тобирама с трудом сдерживается, чтобы не сгрести его за волосы на затылке и не отыметь в рот, как последнюю бордельную девку. Он бы, наверное, не сдержался, если бы не этот взгляд, темный и ждущий, будто спрашивающий: «Ну что Сенджу, оправдаешь мои ожидания?». Оправдывать ожидания Учих последнее дело, и поэтому он только судорожно выдыхает, упираясь лбом в шершавый ствол, пока его член проникает в жаркую и влажную глубину чужой глотки, все глубже и глубже с каждым движением. На краю сознания мелькает мысль, где этот поганец такому научился, но мгновенно вылетает прочь, смытая волнами чистого наслаждение. Изуна берет до самого горла и тихо стонет, прогоняя по глотке вибрацию, а прохладные пальцы нежно оглаживают яйца, принося еще большее удовольствие. Доводя до пика. Тобирама кончает с тихим рыком, притягивая Учиху ближе, не давая отстраниться. Да тот и не пытается, только заглатывает глубже, а взгляд так и не опускает, будто не отсасывает ему, стоя на коленях во влажной траве, а участвует в очередном поединке. Тобирама только усмехается, с силой проводит пальцами по чужой щеке, надавливая, чтобы почувствовать собственный член сквозь тонкую кожу, а потом резко дергает Изуну за волосы вверх, заставляя подняться. Губы у того все такие же алые, с потеками спермы, но Сенджу это ни капли не смущает. Он целует этот блядский рот жадно, глубоко, вылизывает чувствуя собственный вкус на чужом языке. Учиха томно стонет, разводит ноги, как течная сука, цепляется пальцами за плечи и совершенно не сопротивляется шарящим по телу рукам. Наоборот, подставляется под прикосновения, сам помогает развязать пояс, чтобы было легче стянуть этот их бесформенный клановый балахон. Без одежды Изуна еще более тонкий, чем можно было себе представить. Худой, с белоснежной и гладкой кожей, розовыми ореолами сосков и тонкой темной дорожкой, уходящей вниз, под линию брюк. Тобирама тянет руку, проводит по чужому животу, очерчивая кубики пресса, спускается к паху. На фоне Изуны его ладонь кажется огромной и жесткой, но Учихе кажется плевать на такие мелочи. Он только прислоняется лопатками к древесному стволу, запрокидывает голову и тихо стонет, кусая губы и судорожно сжимая пальцы на ткани брюк, которая не в силах скрыть, как у него стоит. У самого Тобирамы тоже стоит так, что плывет перед глазами, поэтому он подхватывает Учиху под задницу и валит на траву, нависая сверху. Срывает чужие брюки одним движением и жадно рассматривает тело под собой, наслаждаясь видом. Изуна, распластанный по траве, с раскинутыми в сторону руками и растрепавшимися волосами кажется, сам не понимает, насколько порочно выглядит. Только кусает губы и смотрит выжидающе, с каждой секундой раздвигая собственные ноги все шире, будто вознамерившись продемонстрировать собственную гибкость. До этого мига Тобираме никто и никогда так бесстыдно не предлагал себя. Да и не хотелось никого и никогда вот так, до дрожащих пальцев и звезд перед глазами. — Ты уснул, Снежооок? — Насмешливо тянет Учиха, моментально вызывая волну раздражения. Тобирама дергает его за щиколотку, задирая ногу выше и открывая доступ к маленькой розовой дырке. — Было лучше, пока ты молчал. — Проникновенно сообщает Сенджу, нашаривая в валяющемся рядом подсумке бутыль с мазью от ран. Густая и жирная, она именно то, что сейчас нужно. На то, чтобы открыть флакон уходит меньше секунды и вот, он уже особо не церемонясь вставляет сразу два пальца. Тело под ним дергается и выгибается. Изуна пытается отстраниться, шипя сквозь зубы, а пальцы проникают неимоверно туго и Тобирама замирает, осененный внезапной догадкой. — Ты… — Слов не находится и Сенджу просто растерянно смотрит в наливающие все большей злобой темные глаза. С каждой секундой Учиха все больше закрывается, будто отгораживаясь невидимой стеной, дергается в попытке вырваться и заносит руку для удара. Которую, впрочем, очень легко перехватить. Как и склониться ниже, настойчиво целуя искусанные губы, нежно проводя кончиками пальцев по чужому лицу, успокаивая, пока другая рука медленно двигается, разрабатывая и растягивая девственную дырочку. Изуна еще несколько раз дергается, мстительно кусает за язык и расслабляется, отвечая на поцелуй и старательно расслабляя мышцы, чтобы легче было растягивать. А на Тобираму накатывает волна неимоверной нежности к хрупкому юноше в его руках, по непонятно какой причине настолько ему доверившемуся. Он прерывает поцелуй, проходится губами по щекам, лбу, глазам, оставляя мимолетные касания везде, куда попадает. Дыхание у Учихи прерывистое, будто он задыхается, чуть влажные ресницы дрожат, да и сам он дрожит и Тобираме хочется думать, что не от боли, а от удовольствия. Он осторожно проталкивает внутрь третий палец, внимательно вглядываясь в лицо Изуны, и старательно крутит ими, наконец-то нащупывая заветный бугорок. Учиху выгибает так, что кажется вот-вот затрещит позвоночник, глаза распахиваются и Тобирама чуть было не отшатывается прочь, от горящего алым ширингана. Но Изуна стонет, почти скулит, подается вперед, сам насаживаясь на пальцы, в попытке продлить наслаждение и Сенджу впервые в жизни по собственному желанию вглядывается в смертоносные глаза Демона Иллюзий. А тот мечется под ним, снова запрокидывает голову, выставляя шею для поцелуев, и смотрит из-под ресниц, пряча опасный взгляд. И Тобирама не выдерживает. Разводит чужие ноги еще шире, закидывает одну на плечо и входит, придерживая Изуну за бедро. Внутри у того горячо, узко и скользко от мази и Тобирама с трудом сдерживается, чтобы не войти сразу до конца и не начать вбиваться со всей силы. Он напрягается изо всех сил, замирает опираясь на одну руку, вцепляясь в траву со всей силы, пытаясь сохранить контроль. Другой придерживает чужое колено на собственном плече, бездумно водя пальцами по гладкой коже бедра, и не сразу замечает прохладные прикосновения к собственной груди. Изуна завороженно оглаживает его руки, плечи, бока, пробегает тонкими пальцами по кубикам пресса и не сразу замечает направленный на него напряженный взгляд. А когда замечает, обезоруживающе улыбается, как на памяти Тобирамы улыбался только Мадаре и подается вперед, насаживаясь до конца. Простым движением выбивает из легких весь воздух. Внутри Изуна гладкий и шелковый, такой тесный, что перед глазами становится темно и трудно дышать. Тобирама тихо рычит, прикрывая глаза, а когда открывает, снова натыкается на этот взгляд. Лукавый, завораживающий, ожидающий. Губы сами собой расползаются в безумную улыбку и Сенджу уже не сдерживаясь закидывает вторую ногу Учихи себе на плечи, наклоняется вперед, сгибая того почти пополам и начинает вбиваться резко и жадно, ловя губами жаркие стоны. Изуна под ним мечется, стонет, умоляет взять сильнее! и глубже! , царапает ногтями за плечи, кусает шею и так невыносимо сжимается, что кажется сильнее уже невозможно. Тобирама глухо стонет, оставляя россыпь засосов на чужой шее, груди, прикусывает сосок, вслушиваясь уже не в стоны, в самые настоящие крики наслаждения. Рука Изуны тянется к члену, но Тобирама перехватывает ее, целует запястье, проходится языком по ладони под почти обиженным взглядом Учихи, будто извиняясь. А тот задыхается, хнычет от невозможности кончить и кажется, стоит еще чуть перекрыть ему доступ кислорода, как тот умрет от наслаждения. Тобирама будто проваливается в темную вязкую дыру похоти, приходя в себя, только когда и так неимоверно узкая дырочка начинает дрожать, становясь еще теснее. Сенджу растерянно моргает, фокусируя взгляд на дрожащем Изуне, кончающем от того, что Тобирама сжимает ладонью его узкое горло. Зрелище до того порочное, что Тобирама кончает с громким стоном, последний раз глубоко входя в распластанное под ним тело.

***

Изуна тянется, прогибаясь в пояснице, и бросает мимолетный взгляд через плечо, явно намереваясь уйти, не прощаясь, пока Тобирама спит. И надо сказать ему бы это вполне удалось, если бы Сенджу не разбудил, характерный звук входящей в ножны катаны. Альбинос приподнимается на локте, оглядывая собирающуюся уйти фигуру врага, который даже не попытался его убить, пока он спал. — И все же, почему я? — Вопрос явно застает Учиху врасплох. Тот почти спотыкается на ровном месте, но тут же берет себя в руки, разворачиваясь на пятке и окидывая Сенджу раздраженным взглядом. — Почему ты, что? — Голос почти срывается на шипение, выдавая крайнюю степень бешенства. Тобирама подбирается, прекрасно зная подобное настроение Изуны. Еще секунда и тот бросится в бой. Поэтому вместо того, чтобы ляпнуть какую-нибудь глупость, как это любит делать Хаширама, Тобирама задумывается, подбирая нужные слова. Учиха, что удивительно, терпеливо ждет ответа, не хватаясь за катану. Только склоняет голову набок, как большущий кот, наблюдающий за зазевавшейся птичкой. — Почему ты решил довериться мне? — Осторожно интересуется он, внимательно отслеживая реакцию. Он действительно не знает, как лучше донести свою мысль до Учихи. Тот вопреки ожиданиям, не нападает. Только усмехается весело, убирая руку с рукояти клинка и отвечает. — Если я доверяю тебе свою смерть, то почему не могу доверить и все остальное? — Последние слова Изуна выдыхает почти ему в губы, приблизившись стремительно. Легкий поцелуй еще долго жжет, даже когда Учиха давно скрылся из виду. А Тобирама все так же сидит, неожиданно поняв, что на поле боя Изуна убивает противников быстро, гензюцу или ядом, или вовсе игнорирует, обнажая катану только в сражениях с ним. Еще пару дней у Тобирамы держится прекрасное настроение.