t.A.T.u. - Високосный Год

***

Тишина. Лето 2004.

...Кто знает, что творится в её душе, что таится за большими грустными глазами...

Главное, к чему Юля не могла привыкнуть, когда всё закончилось − это тишина. Тишина обволакивала её, давила на уши, напрягала нервы. Она не могла переносить эту угнетающую тишину, когда все уходили и она оставалась одна, наедине со своим прошлым. Наедине со своими грехами. Она боролась с нею как могла. А как она могла привыкнуть к полнейшей первозданной тишине и одиночеству после 4-ёх лет, в течение которых тишина соприкасалась с ней только тогда, когда она сваливалась полумёртвая в кровать, когда и не замечала, как проваливалась в сон, а сон был сплошным вакуумом? В нём не было ничего, даже воздуха, ничего, что могло бы тревожить воображение и будить заключённую в дальнем углу совесть. Как она могла привыкнуть к долгим дням безмолвия. За исключением редких звонков на мобильник: «Юль, как дела?», «Да так, жить можно...», «Ладно, я тебе ещё звякну, пока!» А между звонков она возрождала в памяти звуки выступлений. Крики публики. И голос из динамиков. Который, по идее, принадлежал ей, но она всё никак не могла его признать, она подстраивалась под него, её губы повиновались ему, но голос этот был для неё словно чужой. После концерта – визги фанатов, сумевших проскользнуть за кулисы. Обычно просто милые девушки. Ага, думала она про охранников, молодые девушки вам будут нравиться всегда... Походы в музыкальные магазины. Подписывать диски и плакаты как механические машины, перекрикиваясь через вопли напирающей толпы. «Лен, долго ещё?», «Ещё часа 2...», а рука уже болит, немеет, несмотря на долгую практику. И шум. Шум. Шум. Тихо не было никогда. А сейчас... тишина. Юля не умела с ней бороться. Включала на полную катушку первый попадавшейся диск, а ночью надевала наушники, чтобы не злить и без того озверелых соседей, ставила волиум на максимум, и единственное что пробивалось сквозь мутантские басы, и вытаскивало Юлю из ритма, был крик матери: «Юля!». Тогда девушка снимала наушники, и ещё долго ощущая барабанными перепонками удары басов, пила с мамой чай, поверхностно обсуждая то да сё... Мать жалела о потерянных деньгах. Юля... По разному. Иногда она жалела обо всём, иногда только о времени, иногда о том, что светлые волосы никогда не будут гладкими и сверкающими, как в 14 лет, из-за частых тёмных окрасок. В такие минуты она легонько касалась кончиков волос и спрашивала у матери «Может отрастить?», на что мать усмехаясь говорила: «Когда ты делала себе арабские каракули на спине, ты меня не спрашивала. Когда выходила на всемирные сцены с матами на футболке, ты со мной не советовалась... А что теперь изменилось?» - «Да так», капризно напрягая линии на лбу, бросала Та. «Не обращай внимания». Потом мама обычно уходила спать, а Юля долго разглядывала себя в зеркало. На фоне какого-то ора она и не замечала, какую музыку включала. Она смотрела в зеркало, не видя себя, и не слыша музыку. «Господи, ну и где Я? Где то, что от меня осталось?» Сейчас ты вспомнила Господа, усмехалась над собой. Раньше ты и не думала считаться с его волей. Крестик так, для украшения... Она потянула руку к шее, но шея была гладкой и осиротелой. Крестик остался в ванной. А может и нет. Может, она его где-то потеряла. А какая в принципе разница? Она всё равно не готова давать отчёт за содеянное, с крестиком или без. Она не готова. Не готова отвечать, и не готова прекращать эту жизнь, ведь она уже и не помнит другой жизни! Дьявол, почему так тихо?! ...Однажды, после очередной размолвки с матерью, она зашла на кухню, попить воды. Мама стояла там, облокотившись о подоконник, замершая в задумчивой позе. Задумчивой и печальной. - Мам... – тихо позвала Юля. Её плечи вздрогнули, она повернулась к дочери, и Юля увидела предательски влажный блеск в её глазах. - Доченька... – прошептала она, и порывисто обняла Юлю. Правда, крепких объятий не вышло – помешал тугой животик, выпирающий из-под Юлиной футболки. Мать удивлённо взглянула на него, словно только что заметив впервые, затем, с тенью растерянной полуулыбки на лице, погладила дочку по щеке. - Юлечка... Доченька... ты прости, если я там была... резкая слишком... Ты же моя девочка, я тебя люблю... - Да ладно, мам, я ведь и сама не подарок – ободряюще улыбнулась Юля. И повисла пауза, неловкая и пугающая. Пугающая, потому что почти впервые за долгие годы мать и дочь ощутили настоящую духовную близость, мелькнувшую между ними за эти несколько минут. Они давно уже отвыкли от неё, а теперь, когда всё закончилось, она вернулась и... напугала их. И мать поспешно взяла с подоконника и протянула Юле небольшую стопку каких-то глянцево блестящих пёстрых картонок. - Вот... в почтовый ящик набросали. Юля взяла их. Открытки. Открытки от фанов. От тех, кто, сбиваясь в густую толпу, становились неотъемлемой частью Шума. ...Она стала просматривать их: открывала, пробегала глазами, бросала на кухонный стол. Они пёстрым потоком мелькали в её руках, руках, уже отвыкающих сжимать микрофон, обвивать Ленкину шею или талию перед жадными глазами зрителей и камер... «Юлечка, удачи тебе и малышу... Мы тебя любим...», «Мы тебя любим...», «Я тебя люблю...»... «Люблю, люблю, люблю...» Господи! – она отбросила последнюю. – Боже, ну ПОЧЕМУ никто никогда не говорил мне этих слов искренне? Почему? Мама подняла левую бровь: - Как это никто? А мы с отцом? А...(пауза) Паша? - Паша... – девушка фыркнула... – Ну и где же он? Где он сейчас? - Он... у него же... Он сказал, что поехал к родителям... - Он сказал... А вдруг нет? Отвалась о том, что для ребёнка это может оказаться не очень благоприятным, но врачи уверяли её, что малыш развивается нормально. Да она и сама это чувствовала. И ей казалось... нет, она была почти уверена в том, что он родится таким же влюбленным в гул голосов, музыки, звуков, как и его мать и... отец... Юля взглянула на брошенные на трюмо, среди разбросанной косметики, открытки. Она почти не преувеличивала, сказав, что искренне слов любви ей никто не говорил. Такие люди были... когда-то давно, и сейчас, вновь смотря на свое отражение невидящими глазами, Юля вновь признавала себе, что ИХ слова не были, в сущности, так уж важны для неё. А те, которые были важны... они... «...Я люблю тебя, Зайчонок...» Юля вздрогнула, когда в её памяти ни с того, ни с сего всплыл этот голос, говорящий эти слова, когда-то изменившие всю её жизнь. И они тоже, тоже почти ничего не значили для того, кто их произносил... А для неё... Малыш слегка шевельнулся. Юля инстинктивно погладила живот. Теперь она поняла. Тишина, не дающая ей покоя, была не вокруг неё. Она была в её душе. куда, например, мне знать, где он сейчас на самом деле? Мать была ошарашена: Юля никогда ещё не говорила о Паше таким образом. А девушка, снова сгребя открытки одной рукой, просматривала их, уже не вникая в смысл нацарапанных в них пожеланий. - Твои поклонники тебя любят – тихо сказала мать. Юля вскинулась: - Любят? Они меня даже не знают! Они не знают меня настоящую! «И они не знают, как я не могу терпеть тишину», прибавила она уже про себя. Она ушла в свою комнату, закрыла дверь, и снова направилась к зеркалу, щелкнув по пути «play» на музыкальном центре. Из колонок понеслось что-то... звуки, голоса... плевать, главное – шум. Она иногда задумывалась о том, что для ребёнка это может оказаться не очень благоприятным, но врачи уверяли её, что малыш развивается нормально. Да она и сама это чувствовала. И ей казалось... нет, она была почти уверена в том, что он родится таким же влюбленным в гул голосов, музыки, звуков, как и его мать и... отец... Юля взглянула на брошенные на трюмо, среди разбросанной косметики, открытки. Она почти не преувеличивала, сказав, что искренне слов любви ей никто не говорил. Такие люди были... когда-то давно, и сейчас, вновь смотря на свое отражение невидящими глазами, Юля вновь признавала себе, что ИХ слова не были, в сущности, так уж важны для неё. А те, которые были важны... они... «...Я люблю тебя, Зайчонок...» Юля вздрогнула, когда в её памяти ни с того, ни с сего всплыл этот голос, говорящий эти слова, когда-то изменившие всю её жизнь. И они тоже, тоже почти ничего не значили для того, кто их произносил... А для неё... Малыш слегка шевельнулся. Юля инстинктивно погладила живот. Теперь она поняла. Тишина, не дающая ей покоя, была не вокруг неё. Она была в её душе.