Сделка

Холодно, темно, неуютно, страшно. Неизвестно, что появится из окружающего мрака. Стоит Николай, не шевелится, только дыхание выдаёт ужас, сковывающий тело, заставляющий сердце учащенно биться о рёбра. Если бы не цель, ни за что не явился бы сюда Тёмный. Буквально за несколько секунд перед глазами Николая вспыхивает маленькое пламя, словно кто-то далеко-далеко стоит со свечой, но голос раздаётся рядом, будто бы человек стоит в двух шагах: — Зачем пожаловал, Тёмный? Николай сглатывает, стряхивая оцепенение. — Хочу, чтобы один человек был жив. — Он мёртв? — вкрадчиво интересуется голос. — Нет, но в ближайшее время скорее всего умрет. Рана слишком опасная. Голос некоторое время молчит, словно обдумывает слова Николая, потом слегка приглушенно спрашивает: — Знаешь ли ты, Тёмный, что у всего есть своя цена? И что жизнь человеческая — дорогая вещь? — Знаю, — голос все-таки надламывается, но Гоголь, прикрыв на мгновение глаза, снова повторяет: — знаю. — И что же равноценное ты готов предложить за жизнь Якова Гуро? Николай цепенеет. Ведь он не называл имени! — Знал бы ты, у кого помощи просишь, — снова отзывается невидимый собеседник, — ну да неважно. Так что же ты готов отдать взамен? — Мой дар, — дрожащим голосом отзывается Николай, — это подходящая плата? — Тёмный дар? И ты действительно готов отказаться от него? А знаешь ли ты, что Навий мир не оставит тебя, ибо ты отмечен его печатью? Потеряв свою силу, ты всё равно останешься Тёмным, только не сможешь уже больше защищаться от нежити. Вздрагивает Николай всем телом, но не отступается. Перед глазами встаёт белое как полотно лицо Якова, глубоко запавшие глаза, бескровные губы. И тяжелое, рваное дыхание, вырывающееся из впалой груди еще недавно полного сил и здоровья человека. — Я готов. Если это спасет ему жизнь и продлит её. — Как ты хочешь, чтобы Яков Гуро умер? — снова спрашивает голос. — Пусть умрёт в своей постели, когда устанет от жизни и будет сам готов уйти в Иной мир. — Что ж, — голос звучит над ухом тихо и вкрадчиво, так что каждое слово отдается в голове эхом, — подумай в последний раз, Тёмный. Ибо сделка не подлежит расторжению. — Я готов, — слетают слова с побелевших губ, и в тот же миг в грудь Николая ударяет мощная волна, отбрасывающая его куда-то далеко-далеко, а когда он вновь открывает глаза, то видит свою собственную комнату, а себя — лежащим на полу возле кровати.

***

Через несколько часов к нему врываются два жандарма и буквально волоком тащат в дожидающийся их экипаж, после чего везут прямиком… — Вы идиот! — с порога констатирует Гуро, и судя по ходячим желвакам, с огромным трудом сдерживает рвущееся наружу бешенство, — променять такой дар на одну жизнь, пусть и мою! — То есть, я должен был позволить Вам умереть? — очень тихо интересуется Николай, растирая болезненно пульсирующее предплечье, которое несколько секунд назад словно тисками сдавливала хватка жандармов. — Да лучше бы и дали! На что вы мне теперь сдались? Уведите его, — брезгливо махнув рукой, приказывает Яков Петрович. Потянулись бесконечно длинные, безнадежные дни. Николай проводит их лежа в кровати. Апатия нахлынула на него ровно в тот миг, когда Яков Петрович произнес те страшные слова: «На что вы мне теперь сдались?» Значило ли это, что он нужен был Гуро только как Тёмный? И без своего дара утратил для следователя всю ценность? После всего того, что он пережил в Диканьке… Из груди вырывается рваный вздох. — Барин, ну нельзя же так… Покушайте хоть немного, четвертый день лежите… — просит верный слуга. — Поди прочь, Яким, — шепчет Николай и отворачивается от него. Яким недовольно сопит носом, старается придумать способ, который заставил бы непутевого барина съесть хотя бы пару ложек каши, но Николай больше не произносит ни слова. Скрепя сердце, слуга уходит. А после полуночи приходят они. Сначала раздается скрип прогнивших половиц, скрежет когтей по стеклу, хриплый вздох. Николай смотрит в потолок стеклянными глазами, каждой клеточкой своего тела ощущая присутствие гостей из другого мира. Кровать прогибается под тяжестью опустившегося на нее тела, но Гоголь не смотрит, кого принесло к нему на этот раз. В первую ночь он испугался до смерти. На четвертый день слабость достигла своего апогея, что ему стало всё равно. Зловонное дыхание доносится совсем близко: запах разлагающейся плоти. Николай только отворачивает голову, прижимает ко рту платок, силясь сдержать рвотные позывы, и терпеливо дожидается первого луча солнца. Едва занимается рассвет, как все призрачные гости испаряются, и начинается день, как две капли воды похожий на предыдущий. Яким не выдерживает на пятый и, внутренне содрогаясь от собственной наглости, решается на опасную вылазку. Но в дом Гуро его, естественно не пустили. Даже от дверей прогнали. Крепостной Якова Петровича, Фёдор, проводив незваного гостя, докладывает своему барину: — Это Яким, Яков Петрович, который с Николаем Васильевичем в Диканьку ездил. Гуро с интересом выглядывает из окна, слегка отодвинув тяжелую портьеру. — И что же он хотел? — Да вас видеть, барин. Сказал, что Николай Васильевич совсем плох. — Вот так? Интересно… Что ситуация действительно критическая, Гуро понимает сразу. Только вот сорваться с места и броситься на квартиру бывшего писаря не спешит. Яким приходит и на следующий день. Прямехонько на крыльце с Гуро сталкивается. Яков Петрович пронзает слугу взглядом черных глаз: — Врача ему вызывал, Яким? — Врача? Бог с Вами, барин! Нет у нас денег… Да и не врач нужен Николаю Васильевичу-то… Скорее священник. Гуро смотрит на слугу, отмечая его волнение и даже страх перед высокопоставленным человеком. Да только страх за непутевого барина своего пересиливает. — Ладно, Яким, ступай к нему. Не отходи от него ни на шаг. — И так не отхожу, Ваше Благородие… Только вот к Вам выбрался… Совсем ему плохо, Николаю Васильевичу-то… Кажись… — тут голос слуги прерывается, и он закрывает лицо руками: — кажись, помирает барин… — Помирает? Как скоро, — хмыкает Гуро, — ничего, не умрет. Ступай. — Да как так-то… Яков Петрович… Не к кому ведь обратиться-то мне больше… Неужто барина-то Вам не жаль? Неужто бросите его? — в ужасе восклицает Яким. — А кто мне твой барин, чтобы я за него тревожился? — жестко обрывает его Гуро, — а коли умрет, значит, такова его судьба. — Да он же… Он же… весь… измаялся, когда думал, что Вы в избе той сгорели… Не спал, всё переживал… Сказал мне, что лучше бы сам… в том пожаре… — Яким медленно опускается на колени перед следователем и протягивает к нему руки: — Христом-богом молю, смилуйтесь! Неужто сердца у Вас нет? Яков Петрович бросает холодный взгляд на слугу. Лицо его непроницаемо, губы крепко сжаты. — Федор, — негромко произносит он. Слуга в мгновение ока оказывается перед господином. — Да, Яков Петрович? — Мы опаздываем, — отрывисто бросает он. — Нет! Нет, пожалуйста! — стоном вырывается из груди Якима, но Гуро молча садится в экипаж, лошади трогаются с места. Слуга мягко, но непреклонно просит Якима уйти.

***

Той ночью Николаю совсем плохо. Он лежит, глядя в потолок пустыми глазами, а над ним возвышается молчаливая фигура в белом платье. Воротник залит кровью, в руках мертвая держит голову с постаревшим лицом и спутанными седыми волосами. Николай смотрит и не видит. В нем не осталось больше ни капли слёз. Он сжимается в комок и закрывает глаза. Ему не страшно умирать. Звук приближающихся шагов он слышит не сразу. Лишь когда ночной гость переступает через порог его комнаты. Николаю всё равно. Пусть даже если это сама смерть к нему наконец пожаловала. — Рановато вы, Николай Васильевич, сдались, — знакомый, с издевкой, голос раздается совсем рядом, — уйди, тень! Легкий шелест и слабое дуновение ветра подтверждают, что призраки на время оставили Темного. — Слуга Ваш, Николай Васильевич, на коленях умолял меня приехать, а вы даже повернуться не соизволите? — Яков Гуро делает несколько шагов к кровати и кладет холеные ладони Николаю на плечи, разворачивает лицом к себе. Николай вздрагивает от прикосновения, но ничего не говорит. Появление Гуро в своей спальне он принимает за выверты воспаленного сознания. — Совсем вы, Николай Васильевич, без меня раскисли, — в голосе Якова Петровича слышится усмешка. Он садится на постель, отодвигая чуть в сторону края одеяла, — ну что вы, душа моя, натворили? Николай закрывает глаза и слегка отворачивает от него голову. На большее его не хватает. — Ну нет, извольте смотреть, когда с вами разговаривают, — произносит Гуро и легко, словно ребенка, приподнимает и усаживает его на постели, прислоняет спиной к себе, придерживая за пояс. Голова Николая свешивается вниз. При всем желании он не смог бы произнести и слова, в горле все пересохло от жажды. Яков молча достает из кармана неизменного пальто фляжку, подносит ее к губам юноши и придерживает его за лоб, пока он пьет. Это оказывается вино, терпкое, прохладное, оно придает сил. — Зачем… зачем вы пришли? Вы ведь ясно дали понять, что я вам не нужен, — очень тихо спрашивает Николай. — Да, — легко соглашается Гуро, — я многое вам сказал, Николай Васильевич. И все же я здесь. Интересно, почему. Есть у вас предположение? — Вы пришли избавить меня от страданий… У Якова Петровича вырывается негромкий смешок. — Добить вас? Ну что вы, Николай Васильевич, голубчик. — Тогда вы мне просто кажетесь. — Это уже интересно. Некоторое время они молчат. Николай в полубреду, Яков Петрович крепко прижимает его к себе, не давая полностью отключиться. — Знаете, золотой вы мой, слишком вы мрачно на мир смотрите. Лучше скажите, зачем пожертвовали своим Даром, крайне редким, должен я заметить? Николай отвечает не сразу, будто бы подбирая слова: — Вы можете поступать так, как считаете нужным… Как и я. А я посчитал, что вы должны остаться в живых. — Чтобы попрекать меня этим? — мягко замечает Яков Петрович, легонько разворачивая его лицом к себе, — посмотрите на меня, голубчик. Посмотрите. Больше вас никто не тронет и не побеспокоит. Знаете, почему? Гоголь только качает головой. — Потому что в тот день не только вы заключили сделку. Николай цепенеет в его руках, но ровно до того момента, пока ладони Якова Петровича не обхватывают его за шею и плечи. — О чем... о чем вы попросили? — Разве это имеет теперь значение? — шепотом отвечает Яков Петрович, и черных глазах его вспыхивает пламя. Николай без единого слова обнимает его за пояс, закрывает глаза. Он уверен, что этот огонь — последнее, что он видит в своей жизни, и ожидает боли. Какой угодно боли, за которой последует смерть. Но когда к его губам прикасаются губы Якова Петровича, Николаю становится уже абсолютно все равно.