Angel

«Тайна человеческой души заключена в психических драмах детства. Докопайтесь до этих драм, и исцеление придёт.»

Чимину девять. Он гордо задирает голову одёргивая лямку рюкзака и не смеет оглядываться назад. Мальчишки со школы снова задирали, но мама всегда говорит, что таких людей обделяют вниманием и они ищут его у других. За левую руку крепко держит Сокджин, который ловко ушёл с пар и пришёл за ним. В своей свободной черноволосый Джин сжимает стаканчик с кофе, который купил в уличном автомате. Старшему недавно исполнилось восемнадцать, друзья долго звали в клуб, где были выпивка и девушки, но Пак Сухён снова попросил посидеть с Чимином, пока он со своей прекрасной Амандой съездят в другой город. Маленький блондинчик поднимает голову вверх, цепляя взглядом вьющиеся на ветру чёрные волосы, которые противно лезут в глаза. Сокджин руки не разжимает, подстраивается под короткие шажки Чимина и победно переводит через дорогу. Домой.

«Я был невероятно счастливым ребёнком. Я всё время кричал и пел. Просто не мог вовремя остановиться. Я был по-настоящему счастлив.»

Чонгуку сегодня исполняется пять. Мама что-то готовит на кухне, пока отец, сидя в широком кресле гостиной, читает новости в газете. Вечером должны прийти родственники со своими детьми, которых Чонгук уже не переваривает. Он рвёт праздничную упаковку на небольшой коробке, откидывает зелёный бант в сторону, резко раскрывая картон. Внутри, в большом количестве конфетти, лежит машинка на радиоуправлении. Чонгук открывает широко рот и вытягивая новую игрушку быстренько бежит на кухню к маме. Отец смотрит на пробегающего мимо сына и слабо улыбается, глядя на жену, которая треплет мальчика за волосы.

«Некоторые раны не заживают никогда. Они забываются на какое-то время, позволяя нам вырасти и повзрослеть - с тем, чтобы вернуться позже и лишь больнее напомнить о себе.»

Чимину одиннадцать. Он впервые открывает студию, которую ему на Новый год подарил отец и дрожит. Глаза округляются, когда он заходит внутрь где уже дожидается магнитофон, несколько подключённых колонок, а напротив - целая стена из зеркал. Чимин скидывает с плеч серенький портфель и разувается, шлёпая по паркету в носках с персонажами любимого мультфильма. Папа сказал, что это место принадлежит теперь только ему, Чимину, где он может проводить своё свободное время. Джин час назад ушёл на собеседование в крутецкое, на мнение парня, кафе и обещал вернуться с хорошими новостями. Одиннадцатилетний блондин останавливается в центре студии, видит своё отражение в идеально чистых зеркалах и делает на пробу несколько движений. Солнце, что садится, светит через окошко под потолком. Чимин снимает стягивающий руки пиджак кидая на вымытый пол, избавляется от бабочки под воротником маленькой школьной рубашки и наступая пальцами на пяточки, скидывает любимые носки. Он находит купленный год назад на праздник телефон через время включая заевшую в голове песню. И просто танцует, танцует, танцует.

«Когда уходите на пять минут, Не забывайте оставлять тепло в ладонях. В ладонях тех, которые вас ждут, В ладонях тех, которые вас помнят...»

Сокджину четыре месяца назад исполнился двадцать один год, Чимин сейчас на уроках в школе, а он сидит напротив Пак Сухёна в его кабинете. Мужчина бесконечно благодарит его за помощь с сыном, упоминает острый ум и заваливает комплиментами о трудолюбии. А потом, когда черноволосый жалуется на то, что в кафе сокращение - предлагает выгодное место возле своего кресла в «Небесном Суде». Джин, конечно, соглашается и на первую свою зарплату спускается вниз с друзьями в «SHARK».

«Сами по себе мы ничего не значим. Не мы важны, а то, что мы храним в себе.»

Чонгук распаковывает долгожданный подарок на свой шестой День рождения, и откидывается на спинки задних сидений в маминой машине, пока та его пристёгивает. Они сняли небольшой домик за городом, вокруг которого густой и свежий лес. Папа пристёгивается, решив сегодня за руль не садиться и поправляет солнцезащитные очки глядя в зеркало. Женщина заводит машину и подмигнув в зеркале заднего виденья сыну, выезжает на трассу. Отец включает музыку, пока маленький Чонгук громко радуется подаренному роботу на голосовом управлении, который был в известном мультике. Родители о чём-то переговариваются, о чём именно - практически не слышно из-за громкой музыки, отец начинает размахивать руками в воздухе, отчаянно пытаясь что-то доказать, пока мама периодически поворачивается к мужу тоже комментируя. Чонгук вжимается в сидения сильнее подбирая под себя ноги в кроссовочках двадцать пятого размера и крепко-крепко обнимает давно желанного автоматического друга. Мама всматривается в забитого в угол сына и зло смотрит на отца, который агрессирует из-за молчания. На встречную линию вылетает синенький минивэн врезаясь в передний левый угол их легковушки. За секунду до, Чонгук любовно видит развивающиеся волосы мамы по ветру сквозь открытое окно.

«Я знаю боль. Сначала тебе кажется, что сможешь вынести её, а на деле оказывается, что не можешь. И когда это происходит, ты либо находишь причины жить дальше, либо...»

Чонгуку шестнадцать, но буквально через месяц исполнится семнадцать. Хосок активно названивает пока брюнет агрессивно скидывает вещи в дорожную сумку. Отец слетел с катушек бесповоротно, пару часов назад вновь поднял руку на сына и без аргументов пошёл в их спальню. Чонгук закидывает последние трусы, застёгивая сумку и минуя спальню родителей тихо заходит в чужой кабинет. Он быстро подходит к столу, верхний ящик которого закрыт на ключ. Чонгук находит его в рамке, где мама обнимает с улыбкой сына и подставляет щеку мужу под поцелуй. Чонгук опускает рамку фотографией вниз и открывает ящик, доставая оттуда несколько пачек зелёных. Идея ограбить собственного отца перед личным побегом из Пусана оказывается отличной. Сейчас Чонгуку все моря по колена, единственный человек, который был влиятелен на, теперь нестабильный разум - погиб одиннадцать лет назад. Чонгук закидывает рюкзак на плечо и берёт сумку в левую руку, правой вводит код и услышав нужный сигнал двери, сильно толкает, выходя на улицу.

«Забавно, как мы запоминаем происходящее: я не помню как родился, что получил в подарок на первое Рождество и как впервые отправился на пикник, но я помню, как впервые услышал самый прекрасный голос в мире.»

Тэхену тринадцать. Мендэ возится по квартире убирая лишние вещи и закончив, включает чайник. Тэхену тринадцать и он сирота при, скорее всего, живых родителях. Мальчик вернулся несколько часов назад из салона, где ему чересчур осветлили волосы и сказали вернуться через неделю. Через неделю мир Тэхена окрасился в красный. Маленький Ким входит в квартиру, зовя тётю при снятии обуви, а когда та выходит из-за угла - громко охает. Ярко красный цвет заполнил все пряди на тэхеновой голове, он искренне широко улыбается и подходит ближе, хвастаясь давно желанным цветом. Мальчики со школы наверняка будут говорить гадости, девчонки будут завидовать, а учителя - возмущаться. Но ему абсолютно все равно, пока он может видеть ответную улыбку любимой мамы.

«Если отказаться от надежды спасти друга - означает поумнеть, то я, наверное, навсегда останусь глупцом.»

Тэхену восемнадцать, его мир всё ещё красный. Сегодня его первый день в университете, где многие старшекурсники оценивающими взглядами осматривают новую волну студентов. Ему неловко, из-за цвета волос в новой среде учёбы он привлекает большое внимание со стороны. Никто не хочет подходить и знакомиться: старшим - всё равно, у них уже есть свои компании, новеньким - неловко и боязно тоже. В углу столовой, где через каждые полметра бегают и снудят остальные, за дальним столом сидит парень с тёмными волосами, он ковыряется вилкой в салате и не поднимает голову. Брюнет ловит взглядом остановившегося рядом парня, медленно поднимает глаза с ног к голове и вскидывает бровь. Тэхен без спроса садится на соседний стул и поправляет волосы. — Ким Тэхен, — говорит он, разглядывая парня. — Чон Чонгук.

«Я скучаю. Это единственное объяснение моей тяги к прошлому. Не помогают никакие советы и психотехники. Можно только смириться, стараться скучать всё тише и тише, с надеждой когда-нибудь научиться просто помнить.»

Чимину шестнадцать. Его руки движутся под мелодию, которая плавно вытекает из старенького магнитофона. Свет луны освещает добрую половину студии, на паркете влажные следы небольших ступней, на которых каждый раз появляются мозоли. Ноги передвигаются плавно, аккурат следуют за туловищем, голова откидывается назад, сбивая недавно подстриженные волосы. На паркете, в самом его углу, валяется рюкзак, в нём телефон, на котором светится три пропущенных от Джина. Чимину, честно, плевать, пока он в состоянии танцевать прикрыв глаза, полностью погружаясь в атмосферу ночи. Отец снова будет ругать, что после школы он сразу пошёл в студию не перекусив. На худом, девственном теле с плеча свисает широкая прозрачная блузка, за которую уже отчитали учителя, лакированные туфли выкинуты при самом входе. На дисплее светится имя хёна. Чимину, честно, плевать. Музыка играет дальше.

«Не помню, как он выглядит. Так бывает, когда кто-то очень нравится, помнится только ощущение.»

Хосоку двадцать. Родители крепко обнимают его, обещая, что будут часто-часто прилетать на родину, но сейчас - работа зовёт. Хосоку двадцать и у него, по-видимому, первая серьёзная влюблённость. Мама с папой машут рукой постепенно скрываясь с поля зрения, он, глубоко вдохнув, идёт на выход из аэропорта. При входе стоит красная ламборгини, об капот которой вальяжно опирается красноволосый парень. Они все - семья. Хосок грустно улыбается другу, подходит и нежно сгребает того в объятия. У Тэхена волосы пахнут новым шампунем с ароматом гибискуса. Он шепчет что-то успокаивающее на ухо, похлопывая напряжённую спину и отходя, садится в машину. Чонгука нужно забрать с работы, чтобы потом хорошо отдохнуть в клубе чуть другом, но атмосферой ни капли не хуже.

«И никогда прежде не ощущал я такого глубокого чувства отчужденности от самого себя и полного присутствия в мире.»

Чимину восемнадцать, он стоит перед зеркалом в своей излюбленной комнате, примеряя различные блузки. Впервые в жизни ему придётся спуститься к людям, потому что вчера подписал договор с отцом. Джин сидит на его кровати родительским взглядом примечая каждую новую деталь мальчишеского тела. Чимин вырос и превратился в настоящего лебедя, с гордо поднятой головой цепляя лямку рюкзака. Джин поднимается с кровати, подходит к парню и скромно целует его в щеку, поправляя пряди блондинистых волос, шепча своему малышу в увешанное серьгами ухо пожелание удачи. Чимину восемнадцать и он впервые сталкивается с людьми у туалетов, впервые видит столько злости в чужих глазах и впервые чувствует душевную пустоту. Чимин входит в аудиторию и, кажется, не впервые хочет к маме.

«...я чувствую себя, как человек стоящий у края старой осыпающейся шахты: он стоит там и прощается с дневным светом.»

Чонгуку исполнилось двадцать несколько недель назад, он заезжает на территорию своего университета на обкатанной фурии, заходит в туалет после первой пары, а потом, по чистой случайности врезается в парня, одежда которого не хитро слепит белым цветом. Чонгук возмущённо поднимает глаза и, не кажется, залипает на чужих губах. В голове всплывает образ любимой мамы, которая любила готовить с самого утра, будить сына чмоком в сожмуренный нос и помогать с сушкой волос. Чонгук грубит, отталкивает парня и быстро рассеивает далёкий образ матери. И всё же, губы прекрасны.

«Сегодня я совершил пять ошибок, две из которых я делал и вчера, остальные три точно были, по крайней мере, в прошлом месяце. Дежа-вю преследует меня, знакомые ощущения того, что сделал что-то не так, сказал не то, подумал неправильно. И не в первый раз.»

Сокджину двадцать семь, он вдавливает в кровать среднестатистического отеля парня, волосы которого розовым разметались по подушке. За окнами, которые зашторены, давно за полночь. В номере светят два ночных светильника по бокам от кровати, в центре неё Джин накрывает широкой спиной громко стонущего парня, тот цепляется костлявыми пальцами за напряжённые плечи и прикрывает глаза. Через несколько минут оба кончают, но Джин не расслабляется. Секс стал давно не тем, которым был в начале своих двадцатых годов. Коричневоволосый Сокджин выделяет партнёру ванную и вызывает себе такси, чтобы через два часа уже быть дома. Выходя из душа, он ловит на себе вновь голодный взгляд, но не выделив лишнего внимания парню, одевается стоя к нему спиной. Он забирает свои вещи и садится в такси, абсолютно точно уверен, что розовласому ничего не должен. Брюнет открывает дверь в квартиру, снимает с себя грязную и пропахшую неприятным одежду, скидывает трусы в коридоре и валится на мягкий ковёр закрывая глаза. Через открытое на проветривание окно дует приятный ветер, а телефон, что упал вместе с пиджаком начинает вибрировать. Джину, честно, плевать, пока он может вот так расслабленно лежать на собственном ковру в гостиной с закрытыми глазами, без ответственности за чужие проблемы среди ночи. Ветер продолжает дуть.

«Я никогда тебя не забуду, до самой смерти не забуду. А жить я буду долго, очень долго, это будет мне наказание.»

Хосоку двадцать один, он летит к родителям в Чехию по их приглашению и нескромно улыбается в салоне самолёта. Стюардесса оповещает о взлёте и просит пристегнуться. Хосок трогает свои губы, которые несколько минут назад целовал Тэхен и проводит подушечками пальцев по ним. Самолёт набирает скорость, вскоре взлетает и выравнивается. Хосок втыкает в уши наушники включая их песню и откидывает голову на, не совсем удобное, сидение закрывая глаза. Родители встречают сына в аэропорту, широко улыбаются и крепко-крепко обнимают. Хосок скидывает с плеча дорожную сумку в коридоре новенькой квартиры своих стариков, продолжает говорить об успешной учёбе, упоминает друзей, которые передали привет и проходит за отцом в гостиную. Мужчина, волосы которого заметно поседели, приглашает сесть на удобный диван и с любовью снова слушает сына, радуясь вместе с женой долгожданному прилёту. Ночью Хосок пишет сообщение Тэхену, получает ответное через пару-тройку минут и засыпает с лёгкой улыбкой.

«От этого длинного дня осталось только его лицо, которое я вспоминаю с такой тянущей и щекотной нежностью, что хочется разрезать себе живот снизу вверх и вскрыть грудь, чтобы почесать сердце.»

Чимину всё ещё восемнадцать, он стоит в пустом коридоре университета, коротко смотря в сторону разговаривающего по телефону Чонгука. После разговора тот поворачивается и выхватывает из рук мобильный, фальшиво угрожая. Чимин пытается, честно пытается вернуть вещь обратно в руки, но потом у него случается первый в жизни поцелуй. Тот самый, когда губы в губы, когда сердце чертыхается в груди не находя места, когда колени и руки неожиданно начинают дрожать, потому что приятно до страха и непривычно до жути. В ушах звенит звонок, Чонгук снова стоит напротив, улыбается хитро и что-то там говорит, но Чимин не понимает. После, когда в коридоре снова меньше людей, Чимин снимает шапку и проходит мимо, толкая плечом. Чонгук поворачивается, смотря вслед и снова, снова-снова улыбается, но уже не хитро.

🔥🔥🔥

За окном метель, в глазах отсвечиваются крупные снежинки, за спиной - варится кофе. Единственный день в запасе, а в голове - ни мысли о том, как провести его незабываемо. Должен ли он сделать что-то, что нарушит давний устой? Понесёт ли он за это ответственность? Станет ли хуже? Чимин закрывает глаза, массируя переносицу. Отец точно откажется от него, Сокджин, наверняка будет удивлён, но противиться не будет. Ветер противно завывает сквозь какие-то мелкие щелки в квартире, кофе шипит вытекая из турки, Чимин быстро хватается за ручку отставляя от огня и хмурится. В ванной комнате перестаёт шуметь вода, блондин выливает оставшийся кофе в кружку добавляя одну ложку сахара и медленно помешивает. На часах, которые в телефоне, светится половина седьмого вечера, погода на улице под стать скорому празднику. Отставляя кружку в бок, Чимин засматривается на свои руки на столе. Разве в его силах пойти против родного отца? Встречный вопрос, а против Чонгука? Чимин слишком мал, чтобы принимать такого рода решения, последствия которого он не готов принять. Со спины аккуратно обнимают венистые руки, татуировки на которых перекрывают добрую половину кожи. Влажное тело мягко прижимается к сухому, продрогшему своими мыслями и идеями. Телу, чей хозяин давно запутался в себе, потерялся в неправильности и правилах. Телу, чей хозяин до стука в висках боится потерять реальность, утонув в своём идеализме. Чимин закрывает глаза накрывая чужие предплечья поглаживая большими пальцами. Чонгук тычется лбом в пульсирующий висок блондина, не говорит, не давит, не отталкивает. В голове всплывают воспоминания тёплого сентября: он пришёл практически во всём белом, красиво уложил волосы, нанёс обычный макияж. Вот он идёт по коридору, засматривается на носки своих кед, а в следующую секунду врезается в крепкую грудь. Вот он поднимает голову, натыкается на осуждающий взгляд незнакомца, слышит провокационную фразу, а в следующую секунду остаётся один. Вот сейчас он стоит на чужой кухне, слабо улыбается ощущая чоново дыхание на щеке, а в следующее мгновение разворачивается с помощью сильных рук. Чонгук понимает. Он вообще всё понимает, но многое не говорит. Он всего лишь поправляет паковы блондинистые волосы, которые лезут в глаза и нежно целует в скулу. Всего лишь смотрит в карие глаза, на дне которых можно увидеть столько всего разного. А Чимин чувствует, что у него почти случилось эмоциональное выгорание, обними его Чонгук минутой позже. Просто потому, что ситуация эта до абсурда глупая, абсолютно не зависящая от него и кого-либо. Чимин впервые ненавидит то, кем он является. Ненавидит свои прекрасные крылья, перья которых изящно трепещут на ветру. Ненавидит белоснежные склеры, которые окрашиваются в обстоятельствах гнева или возбуждения. Ненавидит натуральный цвет шелковистых волос, которые постоянно нужно заправлять за уши. Чимин тянет улыбку превращая глаза в щелочки, гладит широкие плечи Гука струшивая с подтянутого тела капли воды. Выгорание, говорите? Не оно ли? — Всё хорошо, — говорит Чимин, улыбаясь шире, почти искренно, — я в порядке, — шепотом. Чонгук понимает. Он вообще всё понимает, но многое не говорит. И стоя сейчас на кухне, держа в объятиях человека, который улыбается так вымученно, давит улыбку, улыбаться не хочется совсем. Он вообще всё понимает, но молчать больше не собирается. Чонгук поднимает блондинистую голову за подбородок заглядывая в карие глаза и мотает своей головой со стороны в сторону. — Если не хочешь - не улыбайся. Не заставляй себя, Чимин, — говорит Чонгук, отпуская подбородок. Апатия, говорите? Не она ли? Улыбка сходит на «нет», маленькие ладошки постепенно прекращают оглаживать голые плечи, путаясь пальцами с почти высохшими каплями. Чимин опускает глаза, цепляя ими острые ключицы брюнета, бегло видит «мурашки» на подтянутом теле и наклоняет голову совсем низко, скрывая выпавшими волосами покрасневшие глаза. Мальчики не плачут, говорила мама, им не положено. Не положено, вспоминает Чимин, но первую каплю роняет. А вместе с ней собственную гордость, разбивая её об пол вдребезги. Ну и пусть, знаете, она ему ни к чему, если в последствии он не будет уверен в завтрашнем дне. Она ему не нужна, если всё это закончится. Он слишком молод, чтобы нести на своих плечах подобное дерьмо, где за неправильно сказанное слово тебя дисквалифицируют. Он слишком молод, чтобы потерять родную мать в десять, а потом расти с отцом, которому нужны хорошие результаты собственного воспитания. Он чересчур молод, чтобы иметь в кругах близких друзей двадцатисемилетнего мужчину, который будет относиться к нему, как к своему ребёнку. Чимин, черт побери, дохуя молод, чтобы думать о смерти в скором будущем не имея за спиной абсолютно ничего. Не имея полноценного образования, не полноценной семьи, не полноценной жизни, в конце концов. Сокджину скоро двадцать восемь, он не будет вечно опекать и заботиться, не будет водить за руку и оберегать от плохого. Сокджин, блять, тоже неполноценный: ни детей, ни жены, и теперь без работы. На что им такая жизнь, в которой радости хватает ровно до первого встречного отеля с незнакомцем под рукой? Жизнь, в которой не хватает материнской любви и отцовской поддержки? В этом дело, не нужна. Но человек, который хрупко удерживает в своих руках сейчас такого открытого и уязвимого парня - заслуживает доверия и ответных чувств. Чимин крепко обнимает брюнета, тычется мокрым от слёз носом куда-то в изгиб шеи и тянет соплями совсем не стесняясь. Чонгук понимающе гладит чужие лопатки сквозь ткань на маленьком тельце, цепляет глазами витающий пар от кружки с кофе, залитую тем же напитком плиту и горько улыбается. Чимину правда нужно время. Чтобы решить, нужно ли ему бороться, хвататься пухленькими ручонками за утекающий шанс на жизнь, в которой точно не будет отца, скорее всего не будет Джина. Время, чтобы отпустить в своей голове Аманду, про которую так мало говорил отец, и про которую при просьбе рассказывал Сокджин. Чонгук готов многое бросить к ногам блондина, склонить не одну голову, и время давал тоже, но факт остаётся в том, что уже чуть больше, чем через сутки времени не останется совсем и означает, что пора вытягивать главные козыри, о которых Чонгук так не хотел говорить. Не хотел, потому что в этом случае Чимина придётся заставить, если он не согласится, но только ради его же благополучия. Чонгук настолько чертов эгоист, что не сможет позволить младшему сделать во вред себе, пусть он не соглашается, пусть кусается и рогами уперто становится - Чонгук не позволит принять решение, которое будет неверным. Гук отодвигает от себя парня и аккуратно подхватывая под руками садит на стол, становясь между раздвинутыми ногами. Чимин вытирает тыльной стороной ладони покрасневший от тихого плача нос и поправляет той же чёлку, чтобы не лезла в глаза. — Есть кое что, что я не сказал тебе, — спокойно начинает Чон уверенно заглядывая в чужие глаза. Чимин вскидывает брови подобно мальчишке и верно ждёт продолжения. — Ты имеешь право знать, но решать придется быстро и не колеблясь. — О чём ты говоришь, Чонгук? — спрашивает парень теребя подол короткой футболки. И Чонгук говорит, замечая постепенно как Чимин расширяет рот в удивлении, как в блондинистой голове сразу появляются куча вопросов, радость и сомнения. Связь ангела и демона порочна, грешна, до жути грязна и вызывает необычное отвращение у обоих рас. А разве у них был выбор? Разве было написано на лбу при встрече «мы погубим друг друга»? Разве говорили мамы в детстве, что любовь бывает больной, безумной и неправильной? У каждого она своя, в которой присутствует горечь, счастье, разочарование и тепло. У людей в душе свои черти и загоны, которые под силу утихомирить им самим, а если не получается, то приходит вот такая вот любовь, а потом получается как получается: она либо залечивает и удерживает от того тёмного, либо затмевает собой и становится ещё хуже, в итоге черти подыхают от неизмеримой боли внутри, а на смену им приходит она, любовь. И сказки всё это, что она окрыляет, даёт вдохнуть полной грудью и мотивирует. У любви свои приоритеты и правила, где ты или ведомый ею, или сломаешь её собой и прогнёшь, тоже под себя и верти уже как угодно будет. Любовь, она такая, страшная и невероятно непонятная. Она когда проходит, то пустота внутри остаётся, которую заполняет всё та же боль и живи потом с ней рука об руку, кормите друг друга с ложечки собой. Чонгук не молчит, он упоминает о купе нюансов, о множестве рисков, о возможных последствиях, но отговаривать не собирается. Ему на руку, если Чимин согласится, им двоим будет легче и проще. А потому, дослушав монолог брюнета, Чимин долго обдумывает, поворачивается к окну, за которым всё ещё идёт лапатый снег, прокручивает в голове все минусы. Что он потеряет? Мать он не видел почти девять лет, отец гонится только за лучшей версией себя, вкладывая в сына то, чего не было в своё время у него. Терять нечего, у него ничего нет за спиной. И только поэтому он повернется через несколько секунд, посмотрит в почти чёрные глаза, снова огладит сухой ладонью голые плечи и поцеловав в одно из них, согласится. Чонгук будет улыбаться, радоваться, что после Чимина оставят в покое, им не придётся прятаться и жизнь, возможно, наладится. А потом, когда оба услышат стук в дверь и незамедлительный звоночек, склера резко окрасится в чёрный, руки, что обнимали парня сомкнутся сильнее сдавливая худое тело, а тёмная голова на рефлексе обернётся в сторону коридора. Чимин с опаской смотрит на Чона, запоминая прекрасные глаза мужчины почти забывая о стуке. Чонгук впервые проявился рядом с ним, напоминая, что совсем другой и не тот, кем кажется. Мимолётно шикая блондину, чтобы не издавал ни звука, Чонгук тихо идёт в коридор смотря на дверь. С той стороны снова раздаётся звонок и негромкое руганьё, а после снова стук. Дверь, блять, совсем без глазка и это напрягает Гука, который почти вплотную подошёл к ней. И каково же его удивление, когда он, рискуя, неожиданно открывает дверь вовнутрь, а на пороге запыхавшись стоит Джин пытаясь согреть руки. — Добрый вечер, голубки, — торжествует брюнет и проходить в квартиру не спрашивая, толкая Чона плечом. — Какого хуя ты здесь? — удивлённо спрашивает Гук возвращая прежний вид глаз. — Не пизди без дела, где Чимин? — бесцеремонно кидает Джин разуваясь и проходит по коридору чувствуя как жжётся спина в районе лопаток. Чонгук округляет глаза и заторможено идёт следом указывая рукой на кухню. Чимин так же смотрит на старшего и спрыгивает со стола оттягивая футболку максимально вниз. — Привет, малыш, — здоровается Ким быстро целуя тёплую подставленную щеку и поворачивается к Чонгуку, который застрял в пороге кухни. Гук однозначно кивает Чимину и тот быстро убегает в спальню переодеться. — Воспитываешь, — недовольно замечает Джин, присаживаясь на стул и ворует поломанную печеньку. — Учу не светить задницей при чужих, — спокойно отвечает Чон полностью проходя на кухню. Он забирает со стола кружку с кофе, которого из-за невнимательности младшего меньше половины и хорошо отпивает опираясь поясницей о столешницу. — Я эту задницу растил, — говорит Джин жуя печеньку. — И я оценил твои труды, — лукаво улыбается Чонгук, поправляя полотенце на бёдрах. Джин хмыкает и решает не продолжать зарождающуюся перепалку, вместо этого он тянет лыбу, когда видит пришедшего в домашних шортах Чимина и подставляет колени соединяя их сразу ощущая как на них присели. Чимин в детстве очень часто сидел на джиновых коленях и в красках рассказывал про прошедший день в школе, странная привычка осталась до сих пор и даже Чонгук, который поперхнулся от увиденного не в силах её устранить. Чимин любовно смотрит на Кима и мягко улыбается, бегло ловя возмущённый взгляд своего парня. — Я договорился с одним человеком, который играет не последнюю роль в Аду, для вас забронировано номер в отеле, в который вы немедленно должны переехать на какое-то время, — не заостряя внимания на испепеляющем его Чонгуке молвит Джин и поправляет блондинистые волосы, заправляя за ухо, — Советники и Глава кинули все свои силы, чтобы найти вас, мои прекрасные и наказать. Чимин взволнованно смотрит на старшего и узнает о положении отца, брюнет отмахивается коротким «Он в порядке, но я там больше не работаю» и продолжает монолог. Чонгук, который стоит в стороне расслабляется, не замечая скрытого подтекста в движениях Сокджина и встревает отставляя пустую кружку. — Как они узнали? — Очень даже легко, — раздражённо отвечает старший смотря в чёрные глаза, — вы, блять, даже лица прикрыть не додумались. — Дьявол, — ругается Чимин, получая сразу подзатыльник от старшего и усмешку со стороны Чонгука. Чимин обиженно встаёт с крепких ног и подходит к брюнету обвивая его талию руками, Чон слабо улыбается и целуя блондина в висок, прижимает одной рукой к себе. — Сборы срочные, поэтому у вас есть максимум час, пока я тут гоняю чаи и потом отвезу вас в отель. Носы не высовывать, ни с кем не разговаривать, звонки от незнакомцев не брать. — Тогда я пойду доставать сумки, — удрученно отзывается Чимин и получив кивок от Гука уходит, получая легкий шлепок по попе. Чонгук с Джином ещё говорят, соглашая некоторые вопросы, об одном Чонгук молчит, не хотя раскрывать последний туз. Через полтора часа трое выезжают из района и в кромешной тьме добираются на машине до отеля недалеко от места жительства Намджуна. Чимин засыпает практически на подъезде к отелю и очень долго ругается, когда его будят через несколько минут. Джин прощается с парнями обещая быть недалеко и на связи и оставляет парней у ресепшена. Чонгук просит у красивой девушки, как раз в его вкусе, ключ от номера и ловит на себе поедающий взгляд, от которого теперь уже воротит, он быстро целует Чимина в щеку мысленно отказывая ночному перепиху и ведёт парня за собой. Номер оказывается на втором этаже, за что Чимин благодарит всех кого не лень, а ему очень лень, поэтому он скидывает рюкзак с вещами, не дожидается пыхтящего позади брюнета с несколькими дорожными сумками и найдя ванную комнату, которая оказывается подходящей по размеру, раздевается настраивая воду. Чонгук хлопает дверью номера толкая её ногой и громко выдыхает ставя вещи на пол, из ванной слышен шум стекающей воды, которая сейчас так соблазнительно нужна после сборов и дороги, что заняла не меньше часа точно. Чонгук достаёт из нужного багажа вещи себе и Чимину и кидая их на небольшую кровать, рассчитанную на одного снимает с себя тряпье. Он заходит в ванную абсолютно нагим не закрывая двери, пугает Чимина, который совсем не ожидал появления старшего и помогает тому помыть волосы. Их, кстати, нужно уже подстричь, потому что и правда сильно лезут в глаза, но благодаря длине сейчас Гук делает всякие непонятные формы на голове и тихо смеётся, когда получает тычок локтем в бок. Чимин давит в себе ответную улыбку и подставляется под струи воды сильно жмурясь. Через пару-тройку минут с ванной можно будет услышать сдавленные стоны, которые вырываются из молочной, нетронутой татуировками груди, когда Чонгук, развернув младшего лицом к стене прижимается своим натренированным телом, топит выдохи в развязном поцелуе одновременно водя рукой по вставшему небольшому члену, задевая ногтем уздечку. Чимин цепляется за не тонкое запястье пальцами и прерывает поцелуй прислоняясь лбом к стене цвета моря, пока Чонгук начинает вылизывает лебединую шею, оставляя на ней свои следы. Он двигает рукой в ритме, практически сбивается с него, когда Чимин подмахивает крепкими бёдрами и обильно кончает на стену и руку с татуировками на пальцах, глуша громкий стон прикусив нижнюю губу и заламывая брови. Чонгук всё ещё ведёт рукой выдавливая из парня всё до капли, поднимает ладонь, на которой осталась чужая сперма и прижимает её к пухлым губам, что сразу открываются и вбирают вязкую жидкость. Чонгук наблюдает, как жадно Чимин ведёт языком по коже и развернув пакову голову к себе глубоко целует, смакуя чужой вкус. Он не сладкий от слова совсем, немного солоноватый и горький, но видеть, как с края персиковых губ стекает слюна с его же семенем - эстетическое удовольствие. Настолько удовольствие, что у самого член колом стоит и кровью всё больше наливается. Чимин сглатывает всё, ведя напоследок кончиком языка по чоновой нижней губе и лениво улыбается копаясь короткими пальчиками в мокрых волосах мужчины. — У тебя.. — замечает чужое возбуждение Чимин, неприлично долго разглядывая член, — ..встал. — Знаю, — смеётся Чонгук отцепляя от себя парня, Чимин не успевает ответить снова стоя под водой. — Детское время вышло, ангелок, мыть ноги и спать, — хохочет Гук смывая последнюю пену с белых волос и тянется до квадратика с шампунем для себя. — Я не ребёнок, Чонгук, — отходит от сильного напора Чимин пытаясь смыть со стены белесую жидкость. — Конечно нет, — очевидно с сарказмом сказано, Чонгук размазывает шампунь между ладоней и прикладывается к волосам начиная массировать и мылить. — Тогда, — коварно-равнодушно вторит Чимин подходя со спины и заводит руки вперёд мимолётно касаясь чужой горячей кожи, — ребёнок умеет делать так? Чимин касается крупного для корейца члена, смыкает пальцы у самого основания и приподнимаясь на носочках выдыхает в чоново ухо. Чонгук замирает, громко хватая носом влажный воздух совсем от неожиданной смены настроения. Чимин ведёт рукой мучительно медленно, оглаживает розоватую головку, слегка царапая на ней ямку и спускается, вновь оттягивая крайнюю плоть. — Чимин, — в предупреждении глухо рычит Чонгук хватая тонкое запястье. — Позволь мне, — тихо просит младший упираясь лбом о смуглую спину, — я хочу. Ты не разрешаешь мне трогать себя, говоря, что не хочешь меня заставлять, но я, черт, я правда хочу. Хотя бы раз, Чон, просто разреши, — вымученно говорит Чимин останавливаясь. Брюнет явно думает, не из жалости и благодарности он хочет взаимного внимания. Он хочет обоюдно, чтобы Чимином руководило желание, дикая страсть, а не чувство долга. Гук прикрывает глаза, вслушиваясь в нежный для парня голос и решается. Просто отпустить себя. Сейчас. И, колеблясь, позволяет, разжимает руку опираясь ею о стену, чувствуя как стекает с затылка к шее и ниже сильные струи воды, унося с собой пену шампуня с запахом лесного ореха и древесины. Чимин целует позвонок, лопатки, по очереди мажет языком плечи пока всё ещё медленно ведёт по члену. Чертовски приятно, думает Чонгук. Охуеть как мало, тоже думает Чонгук и сжимает челюсть подавляя желание накрыть маленькую ладонь своей и начать двигать быстрее. Чимин убирает руку, вырывая из татуированной вороном груди выдох разочарование и меняет место, становясь между Чоном и стеной возобновляя движения. Смотрел бы и любовался, проносится в белой голове, идеальный. Чонгук открывает глаза видя перед собой уже не «море», а океан. Чимина можно сравнить с океаном, необъятно величественным и неизвестным. Перед которым не устоит не один равнодушный, не сможет не открыть рта в изумлении не один художник и писатель. Чонгук тоже не может удержаться и по неволе склоняется, дыша вблизи с пухлыми губами в унисон. Чимин двигает рукой быстрее, второй за подкачанную ягодицу прижимает к себе старшего совсем близко и делит воду на двоих, чувствуя стекающую струю по щеке. Глаза в глаза. Так разве бывает? Чтобы настолько по-родному, глядеть в некогда потухшие угли, радоваться тому, что можешь доставить удовольствие любимому, не спеша и больно-блаженно. Чтобы оборачиваясь назад, радоваться тому, что ты здесь - в объятиях того, с кем, по видимому, суждено. С тем, кто трепетно рукой гладит скулу и лбом жмётся к пульсирующему виску рвано дыша в ухо на пике. Чимина пиздец не хватает, пусть он и здесь - удовлетворяет и доверчиво прикрывает глаза, слыша сбитое дыхание своего мужчины, мышцы которого так приятно сокращаются под ладонью, когда он кончает потому, что он над этим постарался. Чимин мягко поглаживает чужую ягодицу, пальцами балуясь со спермой и постепенно поднимает руку ведя грязной ладонью по напряжённому прессу к груди, на которой затвердели от возбуждения соски. Чонгук тяжело возвращает взгляд на парня, тот бессовестно очерчивает кончиками пальцев кубики на животе, самозабвенно поднимается по сильной груди вверх и цепляет ноготками шею, которую тотчас мягко целует ловя языком воду словно жаждущий кот. Чонгука ведёт, он кладёт дрожащие руки на чужие бока сжимая, подставляет лицо под воду и теряет остатки рассудка, ощущая как места, где целовал Чимин, пульсируют. — Блять, — всего-то и произносит Чонгук приоткрывая рот, в который начинает стекать вода. Чимин кратко улыбается и напоследок целует в кадык прихватывая кожу зубами. — Не за что, — отвечает блондин и приподнимает руки, чтобы вымыть. Чонгук возвращается сознанием и несколько раз умывает лицо потом любовно глядя на парня, Чимин выходит из душа и накидывает полотенце подмигивая, чтобы в следующую секунду выйти.

🔥🔥🔥

Чимин надел приготовленную Чоном одежду, которая состоит из одной только футболки с подолом чуть ниже бёдер. Чимин закатывает глаза и лезет в открытую сумку за нижним бельем. Следом проблема состояла в том, что в номере две кровати, но каждая на одну персону, следовательно можно было поспать и так, но кто блондин такой, чтобы отказаться от совместной ночи со своим мужчиной, а посему он решает переставить межкроватную тумбочку и сдвинуть две кровати, сделав из них одну большую. Пыхча и кряхтя он заканчивает как раз к тому, когда Чонгук выходит из ванной комнаты, весь разомлевший и распаренный. — Мог меня подождать, — кидает ему Чон заправляя уголок полотенца на бёдрах, Чимин сглатывает появившеюся слюну и отмахивается рукой, дескать и сам справился. Вторым полотенцем он сушит волосы после оставляя висеть на плечах, Чимин убирает второе одеяло на кресло и залезает на их кровать включая телевизор. — Завтра Новый год, как хочешь его провести? — спрашивает Чон хватая бутылку прохладной воды с мини-бара. — По всей видимости, мы проведём его в номере, — переключает каналы и останавливаясь на каком-то новом сериале кидает пульт на постель, — но я не против. Возьмём пиццу и будем смотреть фильмы, — хлопает по одеялу приглашая лечь. — Впервые буду так тихо праздновать, — смеётся Чон и скидывает с себя полотенце сразу замечая краснеющие щёки парня, он тянется за шортами, которые оставил себе перед душем и надевает их на голое тело. По телевизору показывают какую-то ссору друзей, Чонгук падает под боком и удобнее устраивается облокотившись о спинку кровати. Чимин довольно улыбается и перекидывает ноги через гукову талию сразу чувствуя, как сверху по бедру скользит грубая ладонь. — Почему твои глаза стали чёрными, когда хён постучался? — неожиданно спрашивает Чимин полностью концентрируясь на брюнете. Чонгук поворачивается и сталкивается с изучающим взглядом, где-то на фоне тихо гудит телевизор, но сейчас это не важно. Важно то, с каким интересом и любознательностью на него смотрит младший. Гук выдыхает и поворачивается к экрану, заставляя любоваться собой в профиль. — Рефлекс. — Какой? — уточняет Чимин проходясь взглядом по чужим губам. — Собственности, — чеканит Чон хмуря брови и сильнее сжимая чужое бедро. Чимин восторженно выдыхает не понимая откуда такое боготворение к демону, он тянется рукой к чонгукову лицу и поворачивает его к себе, заглядывая в глаза. — Они горели, — тихо произносит оглаживая большим пальцем щеку, на которой чуть выше маленький шрам. — Горели, — повторяет брюнет засматриваясь в омуты глаз. Чимин коротко улыбается и целует в нос возвращаясь в прежнее положение. В телевизоре вдруг кто-то кричит, от чего младший дёргается вызывая этим тихий смешок со стороны и продолжает смотреть дальше. В углу экрана белыми цифрами светится без пятнадцати десять вечера, Чонгук притягивает одеяло и опускается ниже, кладя голову на подушку; Чимин подстраивается под новое положение, укладываясь на мирно вздымающейся груди и сладко проваливается в сон, чтобы через минут так сорок, проснуться оттого, что почувствовал короткий поцелуй в макушку и согревающие объятия в полной темноте.

🔥🔥🔥

— Блять, да потише ты! — кричит Намджун с комнаты, складывая стирку в шкаф. Джин вернулся буквально пару минут назад, а шум устроил будто гудящий паром при отплытии. Он скидывает обувь в коридоре по пути ударяясь мизинцем о порог и матерится сильнее. — Официально заявляю, что уеду нахуй отсюда! — мнёт пальцами мизинчик и проходит на кухню скача на одной ноге. — Кто обидел моего красавчика? — интересуется Джун закрывая шкаф, проходя мимо коридора поправляет чужую пару обуви и подтягивая треники до поясницы заходит следом за брюнетом. — Жизнь постебалась, — моет руки в раковине откидывая головой чёлку назад. Намджун присаживается на стул и осматривает силуэт, который отсвечивает луна из окна. — Хватит пялиться, не для тебя мама розочку растила. — Растила не для меня, — хохочет Джун переводя взгляд на шнурки треников, закручивает на палец один из, повторяя со вторым, — но сорвал-то я. — Перепих по пьяне не считается, — шикает брюнет и открывает холодильник выуживая из него две бутылки пива, ставит перед другом одну и откупоривает крышку, которая падает с четким звуком на пол. Намджун повторяет то же самое и цокнувшись горлышками отпивает. — Об этом позже, — чувствуя горьковатый вкус облизывает губы, Джин включает свет в кухне и прикрывает шторы садясь на второй стул. — Какого хера ты на нервах приехал? Сокджин нехотя открывает рот, но глубоко вдыхает снова делая глоток. — Пограничник сообщил, что Сухён отправил свою ищейку сюда, — прикрывает глаза начиная массировать переносицу пальцами. Джун молчит прожигая взглядом тумбу напротив и ставит бутылку на стол. — Не знаю, что делать. Зря я на него тогда кинулся, он сейчас в бешенстве роет. — Пацаны твои в безопасности, — начинает Джун и встаёт, подходя к верхнему ящику. Он достал оттуда жестяную баночку из-под леденцов и открывает прихватывая с полки квадратики бумаги. Джин наблюдает и понимает, что сейчас, наверняка, отказать он будет не в силах. В голове всплывают обрывки прошлого, которое он предпочел бы забыть. Старший умело делает пару самокруток из травы и тянет вторую другу, безотказно впихивая в руки коробок со спичками. — У меня тёрки с этими мудилами были, ты прекрасно знаешь, — поджигает спичку и подносит к косяку делая тягу. Джин прикладывает к губам бумагу и повторяет за мужчиной. — Моя склера теперь не просто так серая, ублюдки всего меня лишили, — прикрывает глаза откидывая голову на стену. — Но ты сделал себя сам, — затягивается Джин вытягивая ноги в полный рост. — Верно, — поворачивается к нему фиолетововолосый, — но только потому, что обзавёлся твоей поддержкой в самом начале. Если бы не ты, я бы гнил сейчас в ближайшей к границе канаве. — Перестань, — перебивает Джин повернув голову к другу. — Я бы не смог тебя бросить, ты знаешь. — Знаю, — твёрдо отвечает старший и тепло улыбается, — и поэтому помогаю твоим подросткам. — Чонгуку двадцать, Джун, — хмыкает Джин затягиваясь. — Но мне тридцать два, — смеётся уже в голос, поднося к губам самокрутку, — для меня они дети. Сокджин отворачивается и застревает взглядом на своих черный носках. Всё правильно, Намджуну необходима была помощь, которую он ему бескорыстно предоставил в самом начале его тернистого пути. Они познакомились пять лет назад, когда глубокой ночью, за поворотом любимого кафе Джин увидел ярко оранжевую точку от сигареты. Курить тогда хотелось пиздец как, поэтому не долго думая, он свернул в небольшой переулок с тупиком в конце и несколькими мусорными баками, переполненными через край. Намджун стоял в самом углу и максимально пытался сосредоточиться на камушках в темноте, отчаянно пытаясь подсчитать самые большие. Спереди послышались шаги из-за хорошего эха и рыжеволосый, на тот момент Джун, настороженно поднял взгляд видя перед собой широкоплечего, который так медленно шёл, словно всё говно чёртового мегаполиса лежало на нём. Без приветствий Сокджин хрипло попросил сигарету и получив - стал с другой стороны, облегчённо выдыхая дым в звёздное небо. — Хуёво, да? — Да. Через каждую неделю они собирались в квартире рыжеволосого, обсуждали всё, но, вроде как, по факту и ничего. Просто курили, пили пиво и смотрели телевизор совсем не вникая в то, что говорят на экране. Путались в своих мыслях, найдя друг друга для компании, для спасения. Намджун знал из короткого рассказа черноволосого, что тот уже год работает на «Суд», но смущения это не вызвало, просто потому, что видел он в тех карих глазах столько сознательной зрелости в свои, почти двадцать три года. Доверия, как такового, парень не вызывал, вот только спустя три месяца посиделок и совместного курения травки, за рассказами о всяком дерьме - Намджун впервые поведал что-то личное о себе, говоря коротко, но предельно ясно, и признался, что в свои двадцать семь уже с завистью торгует нелегально оружием, продавая его шизанутым эмигрантам. Джин, сидя тогда в кресле у окна, и бровью не повёл, просто по-новой затянулся и ответил, что его абсолютно не ебёт, кто Намджун такой. Человек-то он хороший, а чем занимается - не его ума дело, жизнь каждого за волосы потягала. Ночью, деля между собой последний косяк, Джун понял, что вот он, тот человек, которому можно доверять, и в случае чего обратиться. Через большое количество времени, когда Чимину исполнилось пятнадцать - у него случилась первая серьёзная истерика, сопровождающая себя паникой и отдышкой. Сокджин перепугался не на шутку, отвёз парня в больницу, где в итоге заключили «Паническая атака». Чимин позже, уже когда ложился спать дома, признался, что вспоминал маму и представил массу вариантов, что могло с ней случиться, что и вызвало такие последствия. Джин тогда снисходительно улыбнулся и поцеловав в лоб, пожелал спокойной ночи покидая чужой дом. В ту позднюю ночь черноволосый безрассудно напился из-за испуга за родного человека, из-за большой ответственности в двадцать четыре года, из-за душевной тревоги. Напился настолько, что ближе к утру стоял перед хорошо знакомой дверью и громко стучал, пока та не открылась являя за собой растрёпанного мужчину. Цепи сорвались, Джин ввалился в чужую квартиру, закрывая дверь ногой и откинув пустую бутылку спиртного на пол коридора, резко поцеловал сонного, чем сразу того избавил ото сна. Намджун, хоть и по идее, должен был въебать по лицу, не оттолкнул. Он обвил талию парня рукой, второй зажимал в кулаке черные волосы спиной проходя в глубь квартиры. Единственный раз он отстранился от Джина - избавиться от одежды, больше не приходилось. Джин разводил ноги на ковре гостиной, с каждый толчком отрезвляясь, подставлял шею под больные поцелуи, топил стоны зажимая рукой. Принимал Намджуна за должное, делил переживания и страх расслабляясь с каждым тяжелым выдохом со стороны. Смотрел в белые глаза и тонул, доживая ночь в сильных руках, на ворсистом ковре всё той же гостиной. Цеплялся пальцами за плечи, царапал ногтями чужие ягодицы, чувствуя как сокращаются с каждым движением мышцы. Чувствуя, как жить становится легче. Наутро, проснувшись в джуновой кровати и не ощутив присутствия хозяина квартиры, Сокджин встал хватаясь за поясницу и прихрамывая обходил чужую обитель. Застал мужчину он на кухне в шортах, с глубокими царапинами на спине, уходящими за резинку вещи. Намджун повернулся завидев младшего и поставил на стол две тарелки с едой спокойно садясь на стул. Джин смотрел недолго, понял с ходу и сел напротив толкая за щеку кусочек хлебной лепёшки. О том, что произошло, они не говорили и не вспоминали. Через месяц у Намджуна проходила крупная поставка оружия, но информацию о геолокации слили местной полиции, а та, недолго рассуждая, передала дело «Суду». Советники настаивали на изгнании, избавляясь от нелегала, Джин нос не совал - нельзя было светиться, иначе следом отправили бы и его. Обговаривая проблему двадцать суток - «Суд» официально объявил об изгнании, лишив мужчину всего: денег, бизнеса, средств связи, шанса на возвращение. Выкинули его за границу, поставив клеймо «падший», словно слепого щенка. Идти было некуда, есть - нечего, знакомых - тоже. Через несколько часов Джин нашёл рыжевласого по связям, осмотрел каждую камеру границы и отправил своего человека для передачи некоторых ресурсов. Ровно шесть месяцев от него была поддержка, пока на обратном листе письма не было выведено корявым почерком: «Спасибо за жизнь, Сокджин, но теперь я сам. Ты дал мне начало, дальше я без тебя. Если в будущем будет худо - свяжись со мной. Ким Намджун.» Джин, сидя на кухне своего дома, вяло потянул уголки губ вверх. Намджун нашёл для себя связи, снял квартиру и стал налаживать жизнь. Кэша, который ему присылал младший - хватило практически для всего. Он оборудовал свою студию для переговоров, восстановил утерянный бизнес обзаведясь крышей человека покрупнее в сфере деятельности. Единственное, что всегда тревожило тридцатилетнего Намджуна - он теперь серый. Из-за чертового клейма крылья выгорели в неприятный оттенок, склера сменила цвет на идентичный. Все падшие - отбросы в Аду, но он нашёл выход. Так сильно искал и старался, что многоуважаемые люди скупают у него оружие не воротя носом от серости. — Сокджин? — зовя который раз фиолетововолосый пинает чужую ногу. Брюнет резко поднимает голову видя перед собой нахмуренного, но явно волнующегося старшего и ставит бутылку с пивом на стол поднимаясь со стула. — Поздно уже, — говорит обходя Джуна, — пойду в душ. — Что с тобой? — оборачивается на широкую спину. — Оставь мне полотенце на двери, — скрывается в ванной. Намджун раздражённо хватает со стола чужое пиво и допивает, позже выкидывая всё в мусор. По просьбе оставляет банное полотенце и слыша шум воды, уходит в свой кабинет закрываясь.

🔥🔥🔥

Тридцать первое декабря

Тэхен носится по дому в поисках нужной игрушки, Хосок уехал за Ким Мендэ час назад, дорога назад займёт немного дольше времени, потому что ехать на огромной скорости с женщиной за сорок - немного боязно. Грузчик, которому вчера позвонил Хосок, без происшествий доставил огромную ёлку не без труда установив её в гостевой. Тэхен принялся наряжать из последних сил, потому что большая их часть ушла на готовку с мужчиной, а точнее - на то, чтобы не сорваться и не сжечь хуеву кухню, видя как Чон вместо того, чтобы готовить - ел без разбора. Получив ложкой по голове от красноволосого он сдержанно оделся и поехал за женщиной оставляя приготовление последнего блюда на парня. Сейчас, быстро спускаясь со второго этажа с найденной игрушкой, Тэхен спотыкается на последней ступеньке и в последний момент ухватывается за перила. — Пиздец тебе, Хосок, — ругается Тэхен медленно поднимаясь со ступеньки, — приедь только. Он доходит до ёлки и аккуратно вешает на последнее примеченное место украшение. Через десять минут начинает пиликать духовка, оповещая, что курица готова и парень идёт на кухню выуживая из неё блюдо, которое источает невероятный аромат. Последние штрихи проходят в идеальной тишине и в момент, когда Тэхен ставит на стол три бокала - со двора слышится звук мотора. Тэхен улыбается, вытирает руки от невидимой грязи о новую рубашку и идёт в коридор встречать гостью. Дверь открывается, в дом входит сорокапятилетняя Мендэ с Хосоком за спиной и парой пакетиков. Женщина лучезарно улыбается племяннику и раскрывает руки для объятий, Тэхен незамедлительно сжимает в тесках хрупкое тело и вдыхает родной аромат. — Мама, — приветствует Ви поглаживая спину в строгом платье. — Маленький мой, — отвечает она и похлопывает по пояснице. — Я ждал тебя, — отстраняется, заглядывая в светло карие глаза с мимическими морщинками, та, поправляя рубашку на плечах парня, снисходительно кивает и позволяет Хосоку снять с неё пальто. — Спасибо за приглашение, мальчики, — поворачивается назад и тянет руку к щеке Хосока поглаживая большим пальцем скулу, — вы спасли меня от гордого одиночества. — Пока у тебя есть мы, нуна, — слабо улыбается Чон накрывая её маленькую ладошку своей, — ты никогда не будешь одинока. Женщина тихо хихикает и просит проводить её вглубь дома. Тэхен зовёт за собой и приводит на кухню показательно указывая рукой на приготовленную ими еду, завидев одобрение в женских глазах, он показывает пальцем на ёлку в гостиной и не хитро улыбается уже Хосоку, ловя взглядом как тот закатывает глаза. — Вы всё сами приготовили к празднику? — спрашивает Мендэ проходя в гостевую и присаживается на мягкий диван укладывая ногу на ногу. — Сами, — отзывается Тэхен и наливает банановый сок тёте. Хосок садится в кресло сбоку и следит за парнем, когда тот усаживается рядом с женщиной. Она любезно принимает из рук младшего напиток и салютует ему воздушный поцелуй. — Вы такие дружные у меня, — откидывается на спинку дивана и отпивает со стакана, не замечая взаимное переглядывание, — а где Чонгук? — Он взял отпуск и уехал отдыхать, — перебивает открывшего рот Тэхена Хосок, женщина глубоко выдыхает и отпивает ещё немного. — Я уверен, что если бы он знал, что ты будешь, то не уезжал, — оправдывает парня красноволосый и поправляет пряди убирая их с глаз. Мендэ слабо кивает и просит показать ей где находится ванная, Хосок, как хозяин дома, проводит беловласую на второй этаж и останавливается у перил сверху глядя на сидящего парня. — Дружные, значит? Тэхен поднимает голову и видит, как Хосок опирается о бортик на втором этаже. — Я ей ничего не говорил. — А собирался ли? — Обязательно, но не сегодня, — парирует Тэхен вставая с дивана и проходя через арку на кухню. Хосок спускается по лестнице и идёт следом. Тэхен опирается поясницей о столешницу и громко откусывает яблоко. — Когда? — останавливается напротив. — Не знаю, — проглатывает кусок и протягивает руку с фруктом к чужому лицу, — будешь? — Ты со мной играть собрался? — заводится злостью Хосок хватая чужое протянутое запястье, сильно сжимая. Тэхен бровью не ведёт, забирает второй рукой яблоко и делает второй укус отчётливо собирая языком вышедший сок. — С тобой играть страшно, Хосок, — жуёт Тэхен и откладывает яблоко за спину на стол. — Я просто не хочу портить праздник. — Портить? — тихо шикает в накрашенное лицо Чон дёргая за руку к себе. Тэхен слабо морщится и пытается вырвать руку из чужой, Хосок, видя пыхтения, сам отпускает и уходит в гостевую со злостью плюхаясь в кресло. В этот момент на ступеньках появляется Мендэ и аккуратно ступая вниз замечает недобрый настрой брюнета, но тактично молчит об этом. — Предлагаю поговорить о вашем будущем, — нарушает затянувшееся молчание блондинка. Тэхен незаметно потирает запястье и возвращается в гостиную сажаясь на самый край дивана. Хосок переводит взгляд за окно и цепляет снег на деревьях, Мендэ спрашивает о том, куда Чон собирается идти работать после университета и тот, глубого вдыхая кислород, отвечает: — Куда глаза поглядят. Тэхен считывает с действий старшего откровенное раздражение и хмурит брови понимая, что переборщил. Женщина вскидывает брови и поворачивается к племяннику замечая складку на переносице. — Мам, — решается Тэхен поддевая ногтем кожу дивана, та склоняет голову в немом вопросе и заглядывает в поднявшиеся глаза с безграничной любовью — мы с Хосоком встречаемся. Чон медленно поворачивает голову и расширяет глаза в удивлении, не уступая по реакции блондинке. Тэхен смотрит на тётю и переводит взгляд на старшего, дескать ты вынудил меня и за последствия будешь виновен сам. Мендэ поворачивается к Хосоку и приподнимает брови ещё выше пытаясь узнать правда или нет. Хосок теряется буквально на несколько секунд, а после делает уверенное выражение лица и коротко кивает, глядя в красивые женские глаза. — Неожиданно, — всего-то и говорит Мендэ и требует себе чего-то выпить. Тэхен быстро встаёт и бежит на кухню наливая воды с крана. — Спиртного, — отодвигает от себя стакан с водой и расслабляется на диване снимая с ног на небольшом каблуке туфли. Хосок давит в себе смешок и откидывает мысли, что женщина сейчас похожа на капризную девочку. — Рассказывайте, мои дорогие, — делает глоток вина принесённого красноволосым и откидывает одну руку на спинку, поднимая ноги в телесных колготках на диван, — как вас так занесло?

🔥🔥🔥

Сквозь зашторенные окна просачивается полоска света, добираясь до самого мини-бара. На настенный часах часовая стрелка показывает десять утра, напротив них стоит соединённая в одну кровать, на которой лежат два мирно дышащих тела. У Чонгука, честно признаться, слишком соблазнительные части тела. Вот к примеру Чимин часто ловит себя за разглядыванием чужих кистей, на которых иногда свисают серебряного цвета браслеты. Бёдра, мышцы которых так ритмично двигались, когда Чон толкался в чужую руку, ну и на худой конец соски. Чёрт, реально, он без ума от них. Хватает только посмотреть на черного ворона, перья которого так вальяжно лежат друг на друге и маленькая лапка, которую окутала ветвь плюща. Чонгук как-то обмолвился, что соски - у него практически самая эрогенная зона. Очевидно, не считая члена, а Чимин на это сначала мило похихикал, но подняв глаза и не заметив в них и доли шутки - подавился печеньем, в голове ставя галочку на их будущее. Чонгук просыпается первым, трёт глаза и охотно зевает аккуратно потягиваясь одной рукой, потому что на второй мило сопит Чимин приоткрыв рот. Смотрел бы и смотрел, думает Чонгук, но одеяло спихивает к ногам пытаясь незаметно встать - сходить с утра в туалет святое. Чимин морщит лицо из-за возни рядом и не замечает, как вместо руки подкладывают маленькую подушку, и продолжает пускать слюни. Чонгук заходит в ванную, спонтанно останавливается перед зеркалом и долго смотрит на себя, примечая появившеюся морщинку у брови. Чимин и правда заставляет его много переживать, привыкать к тому, что нужно заботиться не только о себе. За младшим постоянно нужен присмотр, хотя мальчик давно не маленький. Чонгук подходит ближе к зеркалу, прикладывает ладонь к щеке и всматривается сильнее. Проводит пальцами по неаккуратному шраму на скуле, который ему подарил отец в момент одной из ссор и хмурит брови. Рука, которой он опирается об раковину, сжимается крепче. Мамы правда не хватает. Будь она рядом - жизнь сложилась бы иначе. Чонгук рос без любви, в абсолютном её отсутствии, от того и вечные ссоры, издевательства над людьми. Понимание, что другие никак не виновны в смерти дорогого сердцу человека - приходит уже после. Когда, смотря на харкающееся кровью со слюной тело, содрогается собственное. Чонгук со дня аварии винит единственного, кто мог быть на её месте, но удачливо увертелся от смерти. Отец - тот, кто жить совершенно недостоин. После гибели матери он обязан был поддержать сына, маленького и без родительского плеча. Но с каждым годом позволял себе больше и больше, переходя с двенадцати лет на мелкие побои и заканчивая в пятнадцать первым приобретённом шрамом на лице, громоздко царапнув парня перстнем. Чонгук закрывает глаза, хватается второй рукой за раковину и вспоминает маму. В лёгком сиреневом платье на завязках, садится за руль и ободряюще улыбается в зеркало. Ветер плавно играется с ореховыми по цвету волосами, вьющиеся кончики попадают на липкие от блеска губы, пока отец упрямо доказывает что-то своё. Мама замолкает, Чонгук подбирает под себя кроссовочки двадцать пятого размера и сжимается в углу машины. На небе практически нет облаков, одно уличное настроение сулит прекрасный день и вроде всё как всегда: ежегодные поездки в лес, приятная музыка в салоне авто, многообещающий отдых с привкусом новых воспоминаний. Вот только на свой шестой год жизни на встречную линию вылетел синенький минивэн, врезаясь в передний левый угол их легковушки. За секунду до, Чонгук любовно видел развивающиеся волосы мамы по ветру сквозь открытое окно. Осколки летят к сливу раковины, следом начинает капать алая кровь из треснувшей кожи на руке. Рама от зеркала шумно падает, ударяясь об белый мрамор с красными разводами и приземляясь на пол. По щекам крупными каплями стекают слёзы, проводят за собой солёные дорожки, пропадая в уголках открытого от тихого крика рта. Чонгук открывает глаза, видя перед собой тёмную пелену, оглядывает текущую кровь, частицы зеркала и дрожащей рукой берёт один из осколков. Чимин говорил, что его глаза прекрасны. Но сейчас, смотря на самого себя, он не видит ничего, кроме гибельной черноты, на дне которой разожгли яркие костры. А Чимину нравится, думает Чонгук впервые разглядывая склеры так детально. Но мне нет, снова думает и выкидывает крупный осколок в сторону. Что бы подумала мама, видя сейчас такого запутанного его? Взрослый ребёнок, который не в силах отпустить давнее прошлое. Сын, который позорно сбежал от собственного отца, в совокупности совершил грабёж и прячется подобно преступнику. Такое ли будущее она желала ему, целуя в нос на ночь? Однозначное нет. Тихими, поздними ночами она шептала ему только лучшее: достойную пару, настоящих друзей и светлого будущего. Будущего, хах, как же. Выходите, вы прибыли на конечную станцию, посмотрите в своё отражение и примите суровую реальность. Мама говорила, что он - хороший человек, что он обязательно примет себя таким, какой есть в действительности и просто будет плыть по течению. Точно по тому, которое стекает в слив багровыми дорожками. Дверь резко открывается, а в проходе появляется сонный, но до одури напуганный Чимин в помятой футболке. Глаза вмиг расширяются стоит увидеть ранний погром в виде большого разбитого зеркала, что крупными осколками валяется в раковине и на полу; всё ещё капающие бусины крови и ярко мерцающие огни в бесконечно чёрных глазах. — Чимин, — шепотом, поворачивается корпусом опуская руки. Блондин, по правде говоря, всегда старался не сталкиваться с Чонгуком в подобном состоянии. Состоянии, когда вроде на лице боль, а в кулаках безмерная агрессия. Но сейчас, медленно подходя к старшему по осколкам, не боясь пораниться, Чимин крепко обнимает стоя на носочках. Чувствует на плече чужое лицо, которое за собой оставляет мокрые следы от текущих слёз и соплей от нарастающей истерики. Глушит в себе стон боли, когда собственное тело сжимается в дрожащих руках ощутимо и аккуратно поглаживает широкую спину, что содрогается с каждым всхлипом. Настала его очередь впитывать в себя чужую боль и отчаяние. Чонгук впервые отпускает себя, мнёт в пальцах чужую не по размеру футболку и плачет, плачет, плачет. Источает из себя ужасный, животный вопль впиваясь ногтями сквозь ткань в хрупкие плечи. Открывает и закрывает рот, глотая воздух, сжимает зубы от глубокого отчаяния и медленно тонет в воспоминаниях. Позволяет слезам течь, пока не находит самого себя сидящего на полу у ванной в теплых, родных объятиях. Пока не меняет склеру на привычный и не утыкается носом в изгиб молочной, влажной шеи переводя дух. Он успокаивается, ощущая маленькие ладошки на собственной спине, глубоко вдыхая аромат кокоса с чужих волос, прижимая к себе исхудавшее от нервов тело. Чимин ведёт рукой по лопаткам, перебирается пальчиками к затылку и перебирает отросшие волосы. Так делала мама, когда одинокими ночами снились кошмары: она приходила в любимой ночнушке и ложилась рядом, копаясь в волосах. Чимин сожалея приподнимает брови, оценивая общую картину, бегло цепляет глазами капли на полу и глубоко выдыхает, когда чувствует как чоново тело постепенно расслабляется в руках. — Я рядом, Чонгук, — тихо говорит в ухо прикрывая веки, — я всегда буду рядом. Чон, глубоко вдыхая, отстраняется от затёкшего от одной позы тела и заглядывает в кукольное лицо, на котором нет малейшего намёка на несерьёзность произнесённых слов. Чимин снимает с себя футболку и скомкав её в руке, подносит к чужому, опухшему лицу вытирая последствия тотального срыва. Прикладывает ткань к мокрым глазам, избавляется от позорно вытекших соплей, выворачивает вещь и поднявшись, мочит её в воде, присаживается на колени перед молча сидящим на заднице Чонгуком и беря в свою ладонь окровавленную гукову - стирает с кожи подсохшую кровь. Чонгука по мелочи ломает. Чимин так сильно напоминает её, залечивает раны, обещает всегда быть рядом, что бы не случилось. В голове картинками всплывают воспоминания, когда он, Чонгук, одиноко стоял в ванной отцовского дома, на эмоциях старался избавиться от вытекающей крови со скулы. В свои пятнадцать видеть в зеркале бегущую багровую по лицу, резко капающую на раковину и тюбики, вред, причинённый родным папой - самое страшное. Обработав по-минимуму разбитые кости, Чимин совсем аккуратно, почти невинно подносит к своим губам чонову руку и практически фантомно целует. Чонгук ломается вдвойне, позволяет не вытекшим слезам вновь свалиться на грязный пол. Чтобы самозабвенно закрыть глаза и ментально сказать маме, что теперь не так больно. Больно было тогда, когда отец, взяв ни откуда кабельный провод пытался найти тринадцатилетнего Чонгука, шатаясь и опираясь об каждую стену, доходя до кухни и завидя тёмную макушку за стойкой, резко потянуть за волосы сжимая в крепком кулаке, опрокинуть от затуманенного алкоголем мозга детское тело к столу и беспощадно ударить по оголённой спине, оставляя за собой наливающие краснотой полосы, слыша истошные детские крики. Безумно было больно, когда отец, не найдя ключ от ящика с деньгами пьяно кричал и обвинял мальчика в том, что он тупое отродье, которое погубило его возлюбленную. Перенести такое было до абсурда унизительно, и на пороге своих семнадцати, в слепую психанув и решив начать всё заново - оставить отца без гроша было выигрышным вариантом. Прятаться, пытаясь избежать разъярённого мужчину. Налаживать связи, восстанавливать работу, искать что-то новое. Пока не остановился на Тэхене, на которого бездумно запал дорогой Хосок. А потом, почти в самом начале учёбы на третьем курсе, у туалета найти кого-то похожего на неё. И утонуть с первого взгляда, стоило взмахнуть виновато ресницами, извиняясь отходя от греха подальше в сторону. Снова увидеть похожие очертания лица до судорог в теле болезненно, возвращаясь в то самое далёкое прошлое, где на последних секундах жизни, взглянуть в зеркало заднего вида и по последнему взгляду передать вечную любовь и заботу. Чимин сидит вытянув ноги, отгоняя от них осколки испорченной футболкой, молчит, опираясь затылком об бортик ванной и перебирает чужие волосы в руках, с трудом уложив на свои ноги разбитого Чонгука. Поистине жалкое зрелище, воссоздавая в голове недавнюю истерику, Чимин громко вдыхает носом воздух, замедленно выдыхая, набираясь внутренней силы. Чонгук должен знать обо всём, ведь сам несколько минут назад чуть ли зверем на стены от боли не лез, задыхался в своих криках. А сейчас, умиротворённо лежит на крепких бёдрах, чувствуя в волосах короткие пальчики. — Мне было десять, когда она пропала, — тихо шепчет Чимин, закрывая глаза. Чонгук вздрагивает, но словами не вмешивается, продолжает гипнотизировать отлетевшие осколки на полу. — Сокджин-хён только привёл меня домой и ушёл, — продолжает, оттягивая кончики тёмных волос. — Отец сидел в своём кабинете, а мама должна была быть во дворе, но её там не было. Я подумал, что она внутри, и пошёл её искать, — хмурит брови, вспоминая, — в прихожей не было её одежды. Чонгук переворачивается, кладя голову в сторону младшего, молча смотрит на складку между тонких бровей и невольно думает, что у Чимина, возможно, появится морщинка подобная на его. Вспоминать горькое прошлое трудно, открываться другим, обнажаясь перед ними в своём естественном виде - намного трудней. Стоишь будто нагим, позволяя рассматривать своё пустое нутро. Слова всегда даются сложно, но обстановка располагает. Да и легче, если в монолог не вмешиваются. Не пытаются копать твои старые раны, костлявыми руками кроша то единственное, что осталось после. — Её вещей не было нигде, — шепотом, открывает глаза смотря на лампу. — Папа сказал, что она уехала в командировку. Но, чёрт, клянусь, я обошёл каждый угол дома. Она не оставила даже открытку на мой День рождения. Будто её не было вовсе, — практически не слышно, сдерживая всхлып. — Когда ты понял, что она не вернётся? — спрашивает Чон глядя в глаза. Чимин переводит взгляд на тёмно-карие и улыбается, отчаянно так, что внутри шевелится под рёбрами. — Год назад, — улыбается сильней. Чонгук цепенеет и непонятно хмурит брови, подчёркивая морщинку. Чимин отворачивается в сторону, поднимая глаза к потолку часто-часто моргая, не позволяя слезам скатиться. — Год назад я случайно нашёл документ о её смерти в кабинете отца, когда искал бумаги о необходимых экзаменах для университета, — Чимин быстро вытирает скатившуюся слезу с щеки, громко вдыхая. — Я жил иллюзией семь лет. Сейчас, вновь перебирая чужие волосы, чувствуя на себе взгляд, который содержит сожаление и жалость - хочется блевать желчью и всем, чем возможно. Тогда, вчитываясь в черные буквы на листе о подтверждении экспертизы, Чимин взял в дрожащие руки лист щуря глаза в неверии. Потом, скатившись спиной по столу и оседая на полу с ковром, в памяти навечно отпечаталось печатными «Аманда», «смерть», «результаты экспертизы», «рак желудка». Чимин не устраивал истерик, не кричал удушающе, снося всё со стола, не рвал на голове волосы. Он медленно поднялся на вмиг ослабевших ногах, опираясь рукой о стол, положил лист на место и вышел прочь с кабинета, прикрывая за собой дверь. Не спеша спустился на первый этаж и на рефлексе пошёл в свою студию, заперся на замок не взяв с собой телефон или, хотя бы, подушку. Чимин просто подошёл к углу, свалился на паркет и откинул голову на стену прикрыв глаза. Глотал ком обиды глубоко внутри, не позволяя вырваться эмоциям наружу. Этого следовало ожидать, прошло семь лет, а он, к несчастью, не маленький мальчик, чтобы не понять того, что мама больше не вернётся. Она забрала любое упоминание о себе, не оставила прощального письма, не присылала подарки на праздники. Она стёрла себя с жизни двух её мужчин. О находке Чимин отцу не сказал, но внутренне изменился. Он, пребывая семь лет в какой-то прострации - резко упал в реальность, разбивая кости в крошки, лишился последнего шанса на прежнюю жизнь, где вечером, вчетвером: Чимин, мама, отец и Сокджин - ужинали и делились новостями за день. — Ты - всё, что у меня есть, — тихо признаётся Чимин, опуская глаза на чужую израненную руку. Чонгук садится рядом, подпирая чужое плечо своим и грузно выдыхает переплетая свои пальцы с чиминовыми, он сгибает одну ногу в колене и кладёт голову на чужую. — Забавно, — хмыкает по-грустному Чонгук, — ведь ты у меня тоже. Чимин поворачивается лицом, видит слабую улыбку и расплывается в подобной сам. Сидят, делясь горячим воздухом на расстоянии нескольких сантиметров, сломанные прошлым, воскресшие настоящим, имеющие только друг друга. Потеряли самое светлое, что было в далёком детстве, росли в отсутствии материнской любви и отцовской поддержки. Чимин лечился танцами, запирался в студии с ночи до обеда, засыпал в мокрых от пота вещах, на всё том-же паркете, без употребления еды днями. Отказываясь принимать действительность такой, какая она есть. Чонгук же метался раненным зверем, хранил светлый образ матери в уголках памяти, чтобы когда уже точно не в проворот - вспоминать, прикрыв глаза, и делиться переживаниями с досадой. Чонгук целует первым, непривычно нежно, неторопливо и совсем по-детски. Едва касается пухлых губ своими, скорее передавая горький вкус с кожи, ментальные проблемы. Чимин тянется ближе хмуря брови, судорожно дыша отчаянно хватаясь за тёмные волосы на затылке. Его едва хватает на то, чтобы контролировать руки, бешено бьющееся сердце и мысли в голове. Брюнет, словно по волшебству читая чужое сознание - перехватывает Чимина за талию и усаживает на свои бёдра, вразрез с действиями продолжая целовать слишком мягко. Ведёт ладонью по голой спине, вызывая табун «мурашек», заметно вдыхает носом побольше воздуха, выдыхая в открытые губы. Чимин глаз не открывает, хотя чувствует, что больше ничего не будет, он прислоняется своим лбом о чужой гулко дыша чоновым дыханием. Гук оглаживает пальцем влажную щеку, рукой удерживая за бок парня и первым отстраняется. — Я приберусь, — начинает Чон, — а ты пойди оденься и закажи еды. Чимин открывает глаза, неуверенно кивая головой, принимает в лоб целомудренный поцелуй и медленно поднимается, не без помощи выходя из ванной. Он берёт телефон отеля и просит доставку в номер, отключается и подходит к багажу, доставая оттуда одежду, пока Чонгук, снова по-новой, собирая осколки с пола снова собирает по кусочкам себя.

🔥🔥🔥

Намджун стоит в своей комнате, прикрывает не зашторенные окна и, оставляя небольшой открытый кусочек для себя, смотрит на улицу периодически оборачиваясь на мирно спящего Джина. В свою родную обитель, где сон всегда шёл сладко, тянет чересчур, но внезапного гостя выселить на диван не хватает совести и, возможно, чуть-чуть воспитания. Поэтому приходится обживаться в кабинете, на кожаном диване, после которого спина адски болит и вес день не проходит, но младшему знать об этом необязательно. У него новые заказы, требующие личного присутствия, крупные заказчики и люди, которым, естественно, и нужна поставка. После того, как его сдали в мегаполисе свои - Намджун лично проверяет каждого, кто теперь с ним работает. Оружие предоставляет не каждому жирному кошельку, а только проверенным и знакомым, с новыми практически не работает. Джин говорит, что это опасное дело. Ха, будто Джун это не знает, ему наоборот в тянущее внизу живота удовольствие каждый раз быть на грани. Вот только в тот раз, когда он был уверен, что всё пройдёт гладко - всё пошло не то чтобы гладко, а пиздец быстро. Менты ворвались в ангар из, блять, закрытой двери, за которой должны были смотрели свои люди. Зачистили всех, никого не отпустили. Намджун, честно говоря, не знает, какая судьба ждала тех, кто был внутри. Одно известно точно: ублюдки, которые сдали - остались с чистой жопой и без претензий. За окном голые деревья, на которых густо лежит снег с ночи. Дети снова играются под присмотром родителей, радостно визжа, когда получается слепить почти идеальный снежок. Намджун устало потирает переносицу и склоняет голову вниз. Сокджин остался без работы, и неизвестно насколько сюда приехал, на вопросы о дальнейшем - коротко отмахивается. Если не таить, то Джуну нравится его компания в своей квартире: сразу вспоминаются тяжелые дни из прошлого, когда сидя на диване, покуривая косяк приятно молчать. Употреблять что-то потяжелее не хватает разума, ну, или точно, благоразумия. Для такой ответственной работы нужно иметь ясную голову, не затуманенную говно-наркотиками. Несколько часов жёсткой эйфории или душевной тоски не стоят того, чтобы потом сосать палец не имея за спиной ничего. Ну или не палец. Намджун прекрасно помнит, что писал брюнету в случае необходимой помощи. Но не ожидал, что это произойдёт так скоро. Он, считай, только встал на ноги, наладил жизнь, а тут неожиданно яркий привет из прошлого. Конечно он без лишних слов принял его и помог с парнями, потому что должен дохуя, жизнью. И сейчас, обернувшись через плечо, и видя выглядывающую через одеяло копну тёмных волос - по телу, а в особенности внутри - разливается приятное чувство, когда наконец отдал долг и ничего больше не должен. Но хер там плавал, Намджун должен, за все скрашенные им одинокие ночи в прежней квартире, за то, что тот отстранёно отреагировал на род деятельности и, занимая кресло Советника могущественного «Суда» (!) - продолжал мирно курит травку разговаривая обо всём и одновременно ни о чем. Одеяло шуршит, из-под него высовывается голая ступня, а сам спящий начинает издавать звуки в том самом ключе, когда «ну нахуя я проснулся». Джун снова отворачивается к окну не желая смущать неожиданно проснувшегося и суёт руки в передние карманы брюк. Сокджин, конечно, замечает и сначала опирается на локти пытаясь по-человечески раскрыть глаза, сильно трёт до покраснения и мучительно присаживается на кровать, согнув одну ногу в колене. Намджун одет словно с иголочки: костюм двойка, расстёгнутая на две пуговицы белая рубашка, полный марафет на голове и черные, видимо совсем новые, носки. Джин бегло смотрит на настенные часы, где стрелка показывает девять утра и мысленно стонет, разбивая голову об изголовье. «С хуя так рано» - думает Джин и вновь смотрит на старшего. — Я уже ухожу, — молвит Джун и отдёргивает шторы обратно, потому что больше никто не спит. Джин зевает и смаргивает утренние слёзы от недосыпа, смотря на проходящего мимо изножья Намджуна. — Ты куда? — спрашивает брюнет поднимаясь следом. Джин идёт позади, выходя в коридор и засматривается на широкую спину обтянутую угольно-чёрным пиджаком. Джун начинает обуваться, хватая лопаточку с полки. — Мне нужно уехать, — занялся второй ногой, — к вечеру постараюсь быть. — Снова дело с оружием? — тихо узнаёт Джин и прикрывает рот, когда Джун, закончив, резко поднимается недовольно смотря на него. — Не суй туда свой нос, — цепляет лопаточку на гвоздик и поворачивается к зеркалу поправляя волосы. — У тебя и так проблемы. — Джун, — зовёт младший медленно подходя, тот мычит через зеркало смотря на Кима и снова, блять, слишком по-горячему суёт руки в карманы брюк. — Будь аккуратен. Намджун старается себя не выдавать, но неожиданная забота даёт сбой в голове, где он, Джун, совершенно один всё время. Посему он не тревожно поворачивается лицом к лицу и грузно выдыхает. — Я постараюсь. Намджун уходит, хлопая дверью, предоставляя Джина самого себе. Его не за что винить, у него работа сложная, опасная, требующая холодного рассудительного ума, и характер должен быть под стать. Разговоры ночью и утром всегда у них отличались: перед сном или бессонной ночью Намджун толкает философские думы, не стесняется говорить о разных вещах, на подобии будущего или о своём внутреннем состоянии; наутро он всегда холоден, будто не было тех душевных разговоров. Утром он всегда строг и краток, и вечерами, распивая пиво, Джин забывает что его друг известный «оружейный барон», но тот всегда напоминает о своей тёмной стороне стоит солнцу пригреться на небе. И, в принципе, Сокджину совсем не хочется знать, почему старшего прозвали Монстром. Джин закрывает дверь на замок изнутри и бредёт в ванную, включает воду и знаете, так по-утреннему радуется, что полотенце висит здесь и не придётся мокрыми следами чавкать за ним в комнату, потому что мозгов не хватило прихватить с комнаты. Через двадцать минут самобичевания под водой Джин выходит, обматывая ткань на тазе и бодренько идёт на кухню ставя чайник. Пока тот закипает, Джин, как порядочный человек возвращается в комнату заправляя постель, открывает там же окно на проветривание и убегает обратно на кухню от морозного ветра. Наливает в чашку кипяток и немного попадает на себя слыша дверной звонок. Рука так и застывает в положении с чайником, взгляд прожигает поверхность стола, а в голове на мгновение пустота. Намджун точно не будет звонить в свою квартиру: он либо выбьет дверь, либо постучит на фоне своих же матов. А здесь абсолютная тишина, будто проверяют, есть ли кто внутри. Джин медленно ставит чайник на стол, на рефлексе срабатывают склеры окрашивая глаза в белоснежный белый и густо хмурит брови тихой поступью идя в комнату за телефоном. Снова звонок и продолжительная тишина. Что за черт пришел? В обитель Монстра заявиться сможет либо безумец, либо смертник. И хотелось бы знать, что хуже. Сокджин без звука доходит до комнаты, быстро рыскает в поисках телефона и найдя, облегченно выдыхает сразу выискивая нужный контакт. Намджун, дьявол бы его побрал, наверное уехал далеко. А ведь как его просил быть осторожным Джин, совсем не вдупляя, что желать это нужно самому себе. Помощи просить нет у кого: ангелов здесь не переносят. Их здесь не то, чтобы ненавидят - их сжигают живьём, наслаждаясь треском нежных перьев. И было бы хорошо и спокойно, если бы не было правдой. Бог любит троицу? Получайте-распишитесь. Последний звук трели звонка звучит в гробовой тишине, пока Джин дрожащими пальцами набирает текст сообщения. Звонить не вариант - услышат, но маленькая надежда, что Джун прочтёт сообщение, теплиться в ангельском сердце. Джин хоть и взрослый мужчина, но противостоять тому, кто определённо ждёт малейший звук, выдавая себя с потрохами - не сможет. Те, кто ходят к Намджуну - всегда звонят в предупреждении, а отсюда вывод, что пришли совсем не по старшего душу. Ангелы, которых именуют ищейками - специально обучены для подобных казусов, прошли определённого вида подготовку, отучены в бою и хитрости. У Джина нет шансов. Зато у Намджуна есть. Но того здесь нет и им не пахнет. Брюнет аккуратно кладёт телефон на постель и вспомнив про полотенце, тихо переодевается хотя бы в трусы, которые приготовил себе после душа. Приняв свою участь и пиздец тряся коленками, Джин выуживает из шкафа сумку, которую привёз с собой и выходя из комнаты идёт в кабинет Намджуна закрывая дверь на замок. Тот, кто снаружи, определённо сдаваться не намерен и чем-то чертыхает в замочной скважине. Джин призывает к Дьяволу, в которого бессовестно начинает верить. Сумку прячет примитивно, но под диваном, а сам прячется за столом присев на корточки. И что дальше, думает внутренний ангел, что будешь делать с собой? Если исходить из полученного, то Джина уверено нашли за несколько часов, которые прошли со вчерашнего вечера, тогда что будет с Чонгуком и Чимином? Не побоялись на своих двух прийти сюда, к Монстру, что мешает пройти в общедоступный отель? Намджун мешает - он за парней ручался. Радует, что Чимин в надёжных руках. За ним стоит Чон, про сущность которого забывать не стоит: у демонов отвращение к ангелам врождённое и хорошо, что блондин стал исключением. Чонгук, вид которого редок, на поле боя выйдет с голыми руками, а за спиной слепой тенью будет уверенно идти Намджун, придерживая крепкую спину собой, дабы не свалиться. Джин не смог подсчитать, сколько вот так сидит на иголках ожидая неминуемого. Но как говорят - без борьбы не жди победы. А Джин бороться будет, хотя бы ради Чимина. Дверь в квартиру открывается - это слышит Ким, когда с замком перестали копаться. Незваный гость медленно входит в квартиру, переступая через пары обуви, поверхностно осматривается и сворачивает в первый поворот - кухню. Там никого, только кружка с водой внутри, от которой исходит пар вверх, капли на столе и приготовленный пакетик чая рядом. Джин, слыша шаги, много сглатывает и повторно по кругу именует Дьявола богом своим, молясь. К кому призывать в преисподней принято? Ким свою расу теперь не жалует. Неизвестный включает свет в ванной, открывает дверь и заглядывает внутрь. Резко отдёргивает душевую шторку и замирает. Джин прикрывает глаза и присаживается на зад сгибая ноги в коленях. Намджун точно не приедет, он буквально не успеет. К тому же у него поставка, которую провести без присутствия на ней лично не сможет. Написать Чонгуку ранее теперь не кажется глупостью, только телефон остался в комнате на поверхности постели, а Джин, склоняя голову за одной из сторон стола, сидит в томящем ожидании. Тот, который так не вовремя потревожил - доходит к кабинету и брюнет проклинает всех тех, кто поспособствовали тому, чтобы кабинет был третьим по счету. За ручку дёргают, но дверь не поддаётся и тогда, не развидев скважины ключа с внешней стороны, принимаются выбивать. Плечом, ногой, кулаком, чем придётся. Джин отодвигается чуть дальше и наклоняется ниже выстраивая в голове ход событий. Неизвестный точно обойдёт весь кабинет, заметит того, кто был нужен и не медля избавиться. С «Судом» дела плохи, Джин выучил всех Советников вдоль и поперёк, изучил наёмных ищеек и, к своему разочарованию, понимает, что долго не продержится. Удар проходится по поверхности двери примерно пятый и на шестой, когда слышно треск дерева - Джин последний раз взывает к Дьяволу и распускает крылья, привставая. Чимин, думает Ким, стой за своим демоном покорно и верно, пока я буду отдавать личный долг перед тобой. Брюнет сводит крылья за спиной, видит трещины на двери, которые становятся с каждым разом больше и больше, уверено выравнивается на ногах и прожигает глазами вход кабинета. Седьмой удар выбивает одну из петель - Джин делает шаг назад. Чонгук как-то сказал, когда сидел пьяным вдребезги в клубе опираясь локтями об свои колени, что лучшая защита - это нападение и тот, кто сомневается в своих действиях - трусливый и неуверенный в себе человек. Джин вспоминает себя, сидящего в квартире Джуна несколько лет назад и думает, что будь он таким, как сказал Чон, то сдал бы старшего раньше, чем тот успел опомниться. Вспоминает Чимина, который хватая его за руку после школы, благодарил за то, что вступился за него перед старшеклассниками. Вспоминает Сухёна, лежащего у панорамных окон в кабинете «Суда». Разве позволительно ему быть жалким, неуверенным сейчас после столького? Ударив восьмой раз ногой по двери, та слетает с петель полностью, являя за собой противно ухмыляющуюся ищейку. Неизвестный переступает порог кабинета грузным ботинком, наступает на дверь и останавливается, чувствуя себя увереннее сверху. Джин трусит крыльями в предупреждении, расправляет во всю длину и смотрит в такие же по цвету склеры. — Господин Ким, — подаёт голос являя свои белоснежные за спиной. — У меня приказ. — Мне насрать, — грубо отвечает Джин поднимая подбородок выше. — Вы нарушили строжайший закон, — сходит с двери подходя ближе, — у Вас нет выбора. Джин смотрит внимательно, замечает под пальто кобуру, в которой точно что-то есть и этому совсем не радуется. Общаясь с Намджуном пять лет, он довольно хорошо смыслит в оружии и приходит к выводу, что избавляться будут из обычного АПБ. Нет, ну серьёзно? Незваный достаёт пистолет не решаясь марать руки и наставляет дуло через стол. На Джина. И что теперь, подаёт голос внутренний, даже не попытаешься? А что он может стоя на мушке? Борьбе его никто не учил, но базу знает и этого, учитывая статус посланного - определённо не хватит. «Лучшая защита - это нападение», - всплывает в голове, когда ему зачитывают приговор, целясь в лоб; «Без борьбы не жди победы», - следом, когда палец перемещают на курок, спуская. «Твои пацаны в безопасности», - палец на крючке. Ищейка дочитывает приговор смотря прямо в глаза и молчит с секунды три, чтобы потом, когда не завидев яростного страха напротив, кинуть неосторожно фразу: — Скучать не будем, — нажимая на крючок. В квартире слышится выстрел, но определённо не с законченной целью. Джин, за мгновение до, прикрывает себя крыльями словно купол и издав истошный крик - не медля выбивает не раненным крылом пистолет из хватки, валя ищейку на пол. Тот, не ожидая сопротивления удивляется, но быстро подбирается настроем и опрокидывает с себя тело седлая чужие бёдра. Он бьёт сильно и больно, заставляет лопаться кожу на лице позволяя багровой крови течь по вискам. Джин, лёжа придавленным, видит пистолет, что лежит у батареи возле окна и тянется к нему рукой. Посланный замечает каждую деталь, видит, что пытается сделать брюнет и отталкивает оружие крылом дальше, гадко улыбаясь. Вкусив до ломоты в костях приятный вкус чужой крови, начинаешь доводить дело до конца. Джин, начиная чувствовать нехватку воздуха, думает про Чонгука, точнее выражаясь - про его горящие глаза. Помнит, как видел на дне зрачков пылающий огонь, злобу в лице, когда тот пригвоздил громилу к столбу у клуба. Джин тоже хочет себе такую силу, по крайней мере сейчас, чтобы мог дать отпор удушающему его парню, на вид которому не больше двадцати пяти. А Чимин, вспоминает Сокджин постепенно задыхаясь, будет ли горевать когда узнает о кончине? Определённо. Только ради него сейчас вся эта недовойна, только он и является резоном понятной ситуации в чужой квартире. И только из-за блондина Ким хватается за чужие запястья пытаясь оторвать от себя руки противной ищейки. Тот придавливает сильнее наседая всем телом, крыльями упирается в потолок, чтобы столкнуть было сложнее и грязно брезжит слюной. — Знаешь, что самое весёлое в такие моменты? — примечает сидящий, — Что вы выглядите жалкими и беспомощными, — давит на шею сильнее. Джин кряхтит ногами, но зацепиться не может. Спина нещадно ноет от царапин о дверные щепки и трения об пол, лицо давно покраснело, вены вздулись. Он жалок. С этого и начинать надо было. Стой он смирно минутами тремя ранее - смерть была бы быстрой и безболезненной, а сейчас, ощущая невыносимую тягу к воздуху - хочется плакать от собственного бессилия. Ему всего двадцать восемь: он не видел мир, не познал настоящей любви, не погулял на чиминовой свадьбе. Он, абсолютно банально, никогда не катался на американских горках и не запечатлел в памяти морских скатов. Он, не узнав свободы от полномочий и работы, лежит истерзанным на полу чужой квартиры, борясь за собственную жизнь. Сознание покидает его постепенно, сначала перед глазами неестественно появляются белые пятна кружа голову, радужка глаз возвращается в привычный карий, крылья обреченно падают на пол. Хватка на не тонких запястьях ослабевает, а на шее - крепчает, сильно надавливая на кадык. В далёкие подростковые Джин всегда хотел поехать к океану, провести закат за горизонт и заснуть на холодном песке поддуваемый ветром. Джин, борясь жалкие секунды с самим собой, воспроизводит ночь с Намджуном закрывая глаза. Ставит на повтор шёпот на ухо, хмурые негустые брови, трудно вздымающуюся грудь. На подкорке закрепляет глубоко карие глаза, топясь в болезненном для пьяного ума поцелуе. Джин, размыкая в последний раз губы, судорожно выдыхает остаток воздуха, формируя имя в пространстве. Голова обессиленно валится на пол ударяясь затылком, на шее всё ещё руки, но уже не давят - присутствуют. Неизвестный дёргается, расслабляясь и валится сверху на немалое тело, сползая на пол. Джин глубоко и громко вдыхает воздух со звоном в ушах, гулко дыша кислородом возвращаясь обратно из прострации. Мечты, знаете, имеют свойство сбываться, а Джин в последние минуты отчаянно мечтал снова дышать. Он хватается рукой за своё горло и сильно кашляет перекатываясь на живот, упираясь лбом и коленями в пол. В глазах снова звёзды, снова белые пятна, а ещё - лакированные мужские туфли, до боли знакомые. — Дыши, — и голос, до страха родной. Джин откашливается, хватаясь за штанину брюк. Намджун присаживается перед ним, держа в одной из рук его излюбленный «Форт» и мягко гладит вздымающуюся спину. У него глаза серые-серые, хватка на рукояти пистолета крепкая-крепкая, а заботы в голосе чересчур много. Джин поднимает голову смотря в пепельные глаза, запоминает детали чужого лица и морщится от внезапной боли на скуле. Бровь рассечена, губа разбита, скулы - тоже, и крови запёкшейся достаточно. Намджун смотрит на чужие крылья, примечая одно раненное с потёками багровой и злится, впервые сдерживая себя. Он встаёт, заправляя «Форт» за брюки и обходя младшего, хватает намертво упавшего за копну волос, сжимая в кулаке. Он тянет, сильно и уверенно, тянет тело со следом от вытекающей из затылка крови через всю квартиру, не морщась отцепляет руку в коридоре и возвращается в кабинет, помогая немного отдышавшемуся Джину встать на ноги и тесно прижимая к себе - подхватывает под колени полностью взяв младшего на руки. Переходит в свою комнату громко стуча каблуками туфель, укладывает на постель ослабевшего и скрывается из вида, возвращаясь через минуту возни в ванной с аптечкой. — Хён- — Прости, — перебивает Намджун накрывая ладонью чужое колено. — Я не должен был уходить, зная, что сейчас небезопасно. — Всё в порядке. Намджун мочит ватный диск в стакане воды, который стоял на прикроватной тумбе и начинает аккуратно протирать лицо, стирая кровь. — Джун- — Я вино- — Намджун, — стойко зовёт Джин и берётся за утирающую лицо руку, сжимая в своей. — Ты не виноват. — Нет, виноват! — кричит старший сжимая в другой руке одеяло. — Виноват, потому что оставил тебя и не подумал о безопасности! Ты чуть не умер из-за моей ветрености! — Ты спас меня, — выдыхает Джин коротко кашляя, — как всегда вовремя, — слабо улыбается. Намджун обессиленно опускает голову, не в силах смотреть в глаза с лопнувшими капиллярами. Джин кладёт руку ему на плечо и мягко сжимает. — Я мог потерять тебя, — тихо говорит фиолетововолосый. — Но я цел, — Намджун машет головой несогласно, — эй, посмотри на меня. Намджун уворачивается от рук. — Посмотри, — хватается за подбородок поднимая голову. У старшего слеза. Она одна, но её абсолютно достаточно, чтобы убедиться в своей следующей фразе. Сокджин никогда не видел таких глаз, полных чувством тревоги и облегчения разом. Никогда не видел такого Намджуна, чтобы своя беспомощность и переживания чётко были написаны на лице. Оттого момент ценнее, оттого жить снова, как тогда на ковре в гостиной, легче. — Спасибо за жизнь, любовь моя. Намджун смотрит во все глаза, не верит ушам, думает, что практически абсолютная смерть затуманила чужой рассудок. Но Джин смотрит в ответ уверенно и слабо-слабо улыбается. Намджун прячет облегченную улыбку и всего лишь кивает головой, дескать, не за что, обращайся. Сокджин с трудом подставляет крыло и сильно морщится, когда старший начинает обрабатывать открытое ранение, шипит, когда его просят подвигать им на пробу и невероятно злится, когда Намджун говорит, что прятать их нельзя будет ещё минимум неделю, для быстрейшего заживления. А потом, когда на небольшом подносе в комнату приносят мятный чай, брюнет, выпив до дна, сладко засыпает в присутствии Намджуна до вечера. Фиолетововолосый, в свою очередь, вызывает в свою квартиру нескольких своих ребят, просит присмотреть за спящим и в случае чего, звонить. Через полчаса глубокого сна младшего - Намджун берёт одну из машин его подопечных и затаскивает в багажник тело ищейки под детский испуганный плач и не шокирующие взгляды родителей. Едет на одну из своих баз, где в десятках коробок лежит оружие и собственноручно расчленяет уже остывшее тело, складывает конечности в одну из пустых деревянных и, выудив из внутреннего кармана пиджака ручку и пустую открытку, пишет: «Здесь свои правила и законы, потому не суйте свой нос на эти земли. В следующий раз через меня пройдёт каждый из вас. С любовью, Ким Намджун». И, макнув пальцем в лужу крови на асфальте базы, рисует сердечко в углу, отправляя нескромный подарок «Суду».

🔥🔥🔥

— Как долго вы вместе? — спрашивает сорокапятилетняя Мендэ, опираясь обтянутой платьем спиной о груду подушек на диване. Тэхен невинно переполз на быльце хосокова кресла, уступив гостиный диван тёте и, поправив чёлку, поворачивается к брюнету. — Относительно недавно, — отвечает старший, отпивая немного коньяка. Тэхен закатывает глаза и показательно цокает языком поворачиваясь обратно к женщине. — Мам, извини, что не сказал, — с сожалением просит парень и слабо улыбается, когда та, выпрямив ноги вдоль мебели, расправляет густо собранный пучок волос, тряся головой. — Я удивлена совсем не тому, что ты подставляешься мужчине, дорогой, — по-взрослому отчитывает Мендэ заглядывая в родные глаза. Тэхен смущённо округляет глаза и намеревается ответить, но прикрывает рот, завидев поднявшуюся маленькую ладонь. — А тому, что твоя старенькая Ким Мендэ осталась в неведении. — Ты не старая, нуна, — тянет Хосок расслабленно расстёгивая две верхние пуговицы рубашки. — За тобой весь район бегает. — Эти малолетки у меня уже в горле сидят, Хосок-и, — сразу отвечает та, накручивая на пальчик кончики волос, — и сейчас не об этом. Тэхен встаёт с быльца и вальяжно идёт на кухню за бутылкой белого полусладкого, прихватывает бокал и ещё бутылку, но красного для Мендэ и возвращается, разливая вино по бокалам под сожмуренный взгляд женщины. Красноволосый цепляет пальцами ножку бокала и, увидев как тётя приподнимает ноги с дивана, садится, чувствуя опустившееся икры на своих бёдрах. — Чонгук знает про вас? — спрашивает, делая небольшой глоток красного. — Знает, — басит Хосок, постукивая пальцами по креслу. Блондинка приподнимает брови и поворачивается к племяннику. — И как ответил? — Относительно положительно, — слышит сбоку, — но пригрозил, если я обижу эту бестию, — Хосок кидает взгляд на притихшего Тэхена. — Ах, это так на него похоже, — хмыкает она и укладывает голову на подушки. Красноволосый кратко смеётся и кивает, пригубив вино. — У меня не остаётся выбора, Хосок, — смотрит доверенно, улыбаясь, — угрожать я не умею, но думаю, что ты вполне себе в ясном уме и позаботишься о моём сокровище. — Несомненно, нуна, — подмигивает Чон и тянется за роксом на столике. — Что же, — резко поднимает голову блондинка, сбивая несколько прядок на лицо. Тэхен ставит бокал с вином на стеклянную поверхность и поцеловав женскую коленку в колготках, встаёт. — Несите еду, я голодна.

🔥🔥🔥

На настенный часах четыре утра, первое января встречает морозно, шкарябающийся ветер ползёт сквозь открытое окно, поддувает шторы, создавая вакуум. Тэхен закусывает уголок одеяла, откидывает потную чёлку со лба и запрокидывает голову назад, опираясь руками о мощные, мокрые бёдра Хосока. Мендэ уснула к двум, напившись алкоголя, закусив совсем немногим и, разговаривая до часу со своими мужчинами, вальяжно встала с дивана вкусив оливку со шпажки и ушла к себе в комнату, намекнув, что подарки будут утром. А Тэхен, смакуя привкус приятно проведённого праздника, насаживается на колом стоящий член Хосока, сжимая в зубах ткань, не желая будить мать. Закрывает глаза, впиваясь ногтями в чужие ноги, выгибается в позвонке отчаянно хрипя. Хнычет, в изнеможении застонать, как правильно Хосок для него подходит. Аж настолько, что кончает второй раз за последние полтора часа, пачкает потный торс старшего сильно жмуря глаза, сладко-тихо выстанывая в одеяло. Хосок обвивает талию рукой, подминает под себя заканчивая с нежностями, закидывает одну ногу на своё плечо, вторую уводит в сторону и трахает, трахает, трахает, пока Тэхен, пуская слёзы от болезненного удовольствия, открывает в немом крике рот, путаясь пальцами в простыне. Хосок нависает, ведёт языком по шее, слизывая солёные капли, прикусывает зубами кимово плечо вбиваясь сильнее, тяжело дыша. А Тэхен, ах парень, тонет в подушках, поджимая пальцы на ногах, видит перед глазами белые разводы, стоит мужчине толкнуться особо глубоко, задеть раскрасневшейся головкой простату и тихо прошипеть куда-то в ключицы. Настолько хорошо, что аж плохо от понимания, что если закричишь - разбудишь нежеланного свидетеля. Настолько дурно, что крик застревает где-то в горле, когда Хосок проталкивает ещё два пальца толкаясь рвано, давно сбито с набранного темпа. Хосока нахрен, по-людски ведёт от осознания того, что с Тэхеном происходит такое из-за него. Он, никто иной, заставляет кричать, просить быть резче. Он - причина того, что Тэхен с энтузиазмом запихивает в рот постель, подставляется собственноручно под него, Хосока. И это, ебать, охуенно настолько, что кончить хочется прямо сейчас, но определённо не раньше, чем красноволосый сделает это в-третье. — Хочешь кончить? — спрашивает Чон в жалких перерывах между толчками. Тэхен поднимает голову с подушек, дышит часто-часто и, кажется, разорвётся если не ответит. А ответить ему не дают: Хосок по-сумасшедшему ухмыляется накрывая чужой открытый рот мозолистой ладонью. — Знаю, что хочешь, — толкается грубее, сорваннее, — я вижу это в твоих глазах. Тэхен обратно падает на чертовы подушки, прикусывает чужую руку зубами с силой и хватается руками за хосоковы предплечья, царапая кожу, волоски на которой от истошного желания стоят. Хосок останавливается буквально на пару-тройку секунд, скидывает с плеча ногу, тянет истерзанное тело ниже, подтягивая под коленями и входит резко, подбрасывая парня на постели. А Тэхену, блять, уже так плевать, что его могут услышать, и скорее всего услышат, потому что от того, как Хосок его трахает: со вкусом и по-настоящему грубо - молчать невозможно. Член проезжается по простате через раз, вызывая дикое желание закончить всё прямо сейчас и немедленно, и в то же время - нещадно продолжать. Тэхен держится, правда, старается, но брюнет, сжимая рукой кимово бедро, долбит не по-детски — по-зверски. Вытрахивает, как и обещал, душу, сам хрипит на пороге финиша, позорно закусывая нижнюю губу и жмуря глаза. Крадётся к чужим губам своими, чувствуя в руках почти дрожащее тело, тянет за волосы, подставляя для себя шею и, обхватив чужое запястье, удерживающее аккуратный тэхенов член у основания, выдыхает в открытые от вопля губы, сбрасывая чужую руку с члена: — Кончай. Стон тонет в поцелуе, за мгновение. Хосок изливается внутрь, предвкушая чужие несогласные крики, но так похуй, что аж прекрасно, ощущая как Тэхен выгибается дотрагиваясь своей грудью до чоновой, как впивается болезненно ногтями в лопатки и мычит, прикусывая язык. Три, мать его, раза. Хосок заставил кончить его трижды за ночь. Никто не доводил Тэхена до подобных судорог в теле, никто не смог заставить кончить, хотя бы, дважды, как это, блять, сделал Чон Хосок. Его руки так правильно чувствуются на теле, оглаживают потные, скользкие бока, выдавливают из Тэхена всё до последней капли. И Тэхен, бедный, бедный Тэхен погибает, позволяя себя целовать до, во время и после. Никому он не разрешал касаться своих губ: тело терзали, за волосы тягали, лентами душили, но не целовали. А Хосок целовал, и ещё не раз поцелует, и не сотню - миллионы раз, удерживая в сильных руках разомлевшее, обессиленное тело после дичайшего секса. Хосок, Хосок, Хосок. Он такой же как и Тэхен - сумасшедший, только особенность эту держит глубоко в себе при людях. А при красновласом отпускает. Всё очень элементарно - Тэхен тоже, точь в точь безумец, а они, как все знают, далеко не люди. У Хосока глаза дикие, по-страшному родные, когда он на Тэхена так смотрит. Когда оттягивает зубами кожу на шее, из него будто бесы каждую ночь выходят и с телом молочным играются. Тэхену от этого так сильно хорошо, что до невероятно шаг ступить. У Хосока, у его личного телохранителя, у его мужчины дыхание играется в кривую линию, стоит посмотреть на то, как Тэхена на простынях подкидывает. Как он глаза закатывает от томного шёпота, как пальцы сжимает на руках и ногах в преддверии. Тэхен безумно превосходен, Хосок на его фоне по-сумасшедшему на своём месте смотрится. Парни уходят в душ после долгих минут восстановления сил, купаются, избавляясь от белесых следов и заваливаются в комнату. Тэхен сдирает с кровати постельное, кидая на пол, Хосок - закрывает окно и ложатся оба на абсолютно голый матрас, не прихватив и подушки. — Нас точно слышали, — предсонно вещает Тэхен и тонет в объятиях, подбирая под себя ноги. — Сегодня ты был особенно громким, — хрипло посмеивается Хосок, закрывая глаза — Я ненавижу тебя, Чон Хосок. — Да-да, я тебя тоже, — отвечает брюнет сильнее сжимая тело. Совсем не обязательно признаваться в любви, чтобы чувствовать чужие эмоции. Хосок в Тэхена бесповоротно, красноволосый в брюнета по уши.

🔥🔥🔥

В зеркале, недавно снова обновлённом на стене в ванной комнате, отражается бледное, по-настоящему мраморное тело. Абсолютно голым блондин выглядит слишком изящно, не для чужих глаз, не для чужих мыслей, чужих утех. На дверном крючке висит мягкий халат с широким поясом, на столике, в который встроена раковина лежит кружевной чокер с жемчугом в центре. Тёмно-карие глаза детально осматривают собственное тело: ключицы выпирают, бусинки сосков от нервозности затвердели, живот вздымается неправильно быстро, а пальцы на руках подрагивают. Он правда пойдёт на это? Неужели нет другого выхода для жизни? Как многие отрекутся от него? Чимин машет головой, избавляясь от лишних мыслей. Об этом он подумает позже. Пальцы цепляют чёрный карандаш на столике, лицо наклоняется ближе к зеркалу, аккуратно подчёркивает глаза. Карандаш нервно улетает в слив раковины, пачкая цветом белое. Блеск на пухлые губы, немного парфюма, неестественная-естественная укладка светлых волос. Чимин смотрит на себя сквозь, постукивает пальцами по мрамору. Ему нравится то, что он видит. Нравится видеть в отражении это тело, которое сводило с ума не одного, прибывая в одежде. Ему доставляет дикое удовольствие видеть в чужих глазах желание, которое некогда вводило в ужас. Что с тобой стало, думает он взяв в руки чокер, кем ты стал? Застёжка ловко входит в кружочек, Чимин поправляет вещь на шее, располагая жемчужину практически во впадинке. Долой бельё, оно ни к чему, слетит в первые секунды, стоит ему выйти. Зато под руку попадает халат, прилягает к телу приятно, в нём хорошо. Пояс крепко затягивается, подчеркивая изгибы молодого тела. Чимин последний раз смотрит на себя в зеркало и глубоко выдохнув, толкает дверь в номер. Тут, за пределами ванной, царит более интимная обстановка: свет приглушён, телевизор выключен, на столике у окна стоит бокал с бутылкой шампанского в ведёрке со льдом. Второй, наполовину наполненный держит Чонгук, вглядываясь в черноту города. Вдали светят фонари, уличные столбы у дорог, создавая цепочки извивающихся змей. Чимин проходит к окну останавливаясь за спиной старшего, засматривается на обтянутую домашней футболкой цвета мокрых корней дерева спину, ползёт взглядом по позвонку вниз, видит шорты, обтягивающие массивные бёдра и ягодицы, руку, что сунута в один из карманов и россыпь вен на ней. — Сегодня многие празднуют пришествие очередного года, — внезапно молвит Чонгук, отпивая шампанского и ставит бокал на столик. — Я же праздную нашу победу. Чимина корёжит от чонова тона: он властен, уверен и непоколебим. Рукав футболки натягивается, когда Чонгук протягивает руку Чимину, приглашая стать наравне у окна и притягивает к себе, стоит маленькой ладони дотронуться. Вечер правда прекрасен, особенно прохладен, будто ждёт чего-то. Парень становится вровень старшему, кидает взгляд вниз сквозь окна: там люди поспешно шагают, наверное домой, с пакетами разными, детьми под руку, скользя по льду. — Нашу? — переспрашивает Чимин, поворачиваясь к мужчине. — Нашу. И пусть, об этом он тоже подумает потом. Сейчас настроения нет абсолютно, чтобы мыслить о лишнем. Чимину вообще сейчас не хочется думать ни о чем, кроме Чонгука, от которого разит дымкой алкоголя. Тот полностью поворачивается к младшему, огибает взглядом белоснежный халат, туго затянутый пояс, поднимается выше - невероятный чокер, подчёркивающий тонкую, лебединую шею. Девственно чистую. Он проводит рукой на пробу по пухленькой щеке, ухмыляясь поведению парня: Чимин прикрывает глаза, доверительно ластится к грубой ладони, выуживая руки из широких карманов своей единственной одежды. Чонгук наступает, ведёт ангела спиной к кровати и останавливается, стоит Чимину упасть на неё. Этот мальчик просто нечто, брюнету все триггеры срывает от невинного вида. В паре не могут быть ангел и демон. Чонгук часто думает об этом, изменится ли Чимин, что станет с его внутренним «Я»? Как бы ему хотелось ничего не менять, владеть этим парнем по щелчку пальцев, вознося поцелуями к небесам. Он так робок, смотрит снизу вверх на свою погибель, тянется руками к поясу халата, пытаясь развязать крепкий узел. — Оставь, — холодно, подходя ближе к кровати. Чимин слушается, опуская руки на постель, комкая пальцами некогда ровное одеяло. Чонгук восхитителен. Он словно загадочный ангел, о, Боге. Небрежно лежащие волосы на голове, изучающий взгляд, словно не видел до этого Чимина таким. Хотя, так и есть. Это их первый раз, чарующий, волнительный, обожаемо-ожидаемый. Пора пришла вкусить запретный плод. Чонгук медленно наклоняется не отрывая глаз от чужих, запуганных ожиданием, опирается руками по обе стороны от парня, залезает с коленями, оттесняя Чимина к середине кровати. Младший ложится спиной, заменяя потолок Чоном, всматривается в чернеющие возбуждением глаза. — Подумать только, — наклоняется ниже, проходясь языком по пухлым губам. — Зажимаю противника в койке. Старший ворует поцелуй, тягучий, сладкий, по-особенному приятный. Мажет губами подбородок, целует щёки, доходя к взмокшим от волнения вискам. Старайся - не старайся, а с Чонгуком всегда спонтанно, всегда до одури странно и непривычно. Сегодня он будет занят блондином сам. Чимин, подставляя шею, переводит глаза к параллельно стоящей плазме, в экране которой отражаются они. Он тонет, видя силуэт Гука, задыхается, когда тот ловко справляется с поясом халата, расправляя подолы махровой вещи. Чонгук приподнимается на коленях, сканируя взглядом голое тело. — Сними его. Халат улетает на пол, пояс Чонгук оставляет на подушках. Стыд. Чимина охватывает до кончиков ушей, старший разглядывает непозволительно долго, мокро облизывается и дотрагивается руками к рёбрам, поглаживая большими пальцами. У Чимина тело невыносимо горячее, совсем на контрасте с гуковыми ладонями. Вот он ты, лежишь поперёк кровати в компании демона, который восседает над тобой, любуется, ликует. Ему чистота твоя достанется, непорочность, честь. А помнишь ты говорил, что не прогнёшься под ним? Что теперь споведуешь, чем оправдаешься? Чимину было бы тошно, не будь настолько приятно чувствовать короткие поцелуи на груди, сползающие ко впалому животу. Было бы жаль себя, не заметь он отражение своего соблазна в плазме. Будь он более разумен, лежал бы в своей кровати, слушая рассказы Сокджина, а не дрожа от произвольных касаний во внутренней стороне бёдр. Чонгук берёт пояс халата, теряя контроль и без слов завязывает паковы глаза, просит отдаться ощущениям. Чимин уже ему отдаётся, плевать на зрение, плевать на доверие. Так хочется нарушить, чтобы жить дальше вне страха и опасности. С Чонгуком за руку, не взирая на огни бездной черноты. Они тоже, как и весь Чонгук отражаются в телевизоре, стоит Чимину покорно закрыть глаза под поясом. Демону время выходить наружу. — Что ты чувствуешь? — спрашивает Чонгук, целуя внутреннюю сторону бедра. Младший глубоко вдыхает поджимая губы. — Приятно, — приоткрывает рот, тяжело дыша. Чонгук хмыкает, отстраняясь. Чимин холод чувствует мгновенно, всем телом напрягается отсутствия, тянется руками к повязке. — Убери руки, — властно. Чимин расслабляется, отдаваясь ощущениям, как и просили. Чонгук встаёт с кровати, снимая футболку, выкидывает куда-то к шкафу и подходит к столику у окна. Делает глоток шампанского, вторым разом набирает немного в рот и возвращается к парню, резко наклоняясь. Чимин громко дышит с приоткрытыми губами, определённо чувствует старшего и пугается, когда чужие губы впиваются в собственные. Язык обжигает доза алкоголя, лишние капли стекают с уголков губ, пропадая в одеяле каплями, засыхая дорожками на шее. Чонгук целует чувственно, гладит слишком нежно, отрывается, слизывая шампанское с Чимина, проводит мокрые дорожки от пупка ниже и вводит в «мурашки», когда воздух от дыхания холодит. — Чего ты хочешь? — томно спрашивает Чон, дыша на уровне паха. Чимин мнётся буквально секунды и поджимает пальчики на ногах, облизывая сладкие губы. — Тебя, — брюнет смеётся. — Почему ты смеёшься? — Желания совсем не вяжутся с образом невинного ангела, ангелок, — отпрянул к прикроватной тумбе, взяв тюбик смазки. — Во мне не осталось ничего святого, — глотает слюну, — после тебя. Чонгук не отвечает, улыбается лишь самодовольно и произнося над ухом: «Расслабься», смазывает пальцы и мягко дотрагивается к промежности, выбивая из гладкой груди сорванный вдох. Капает, не жалея и вводит лишь фалангу, попутно целуя тазовые косточки. Ощущения двойственные, ничего приятного, но Чонгук отвлекает, пытается. Дует на небольшого размера член младшего, дразня не дотрагиваясь, льстит самому себе, замечая закушенную пухлую губу и проталкивает палец полностью, мягко двигаясь. С Чимином нужно аккуратно, по крайней мере сейчас, без резких движений, с предупреждениями, в отсутствии сюрпризов. Он ангел, а они - святые, светлые, ужасно красивые. Противно привередливые, но волшебно вкусные в своём отчаянии, глотающие слёзы. Раньше, в самом начале, видеть солёные капли на кукольном лице - сродни было удовольствию, сейчас же - непростительный грех, который даже Чонгук на себя брать не хочет. Старший пробует добавить второй палец, чувствует как сжимается Чимин и не отрываясь от подготовки - мягко касается губ, сразу чувствуя отдачу. Чимин руки больше вне действий не держит: зарывается пальцами в тёмные пряди, тянет на себя разводя ноги шире, позволяя старшему полностью разместиться между них. Повязка давит на глаза, но с ней ощущения острее, возбуждение болезненнее, а Чонгука хочется сильней. Он раздвигает пальцы на манер ножниц, успокаивает своим дыханием на щеке и, кажется, сам держится с большим трудом. Собственное возбуждение давит в шортах, ударяет в голову и Гук, совершенно несдержанно проталкивает половину третьего пальца, слыша тихий писк. — Прости, — убирает палец, начиная активно двигать двумя. Чимин что-то шепчет, но непонятно, сам с собой беседы ведёт, а потом, когда пальцы свободно двигаются внутри, приподнимает свои ноги к чужой пояснице и цепляясь руками за широкие плечи, пытается снять гуковы шорты пальчиками ног. Чонгук снова смеётся. — Несдержанный. — Хватит нежничать со мной, — требует Чимин, наполовину стянув вещь к бёдрам, дальше дело за старшим. Член внушающих размеров твёрдо стоит, выделяя каждую тонкую венку, брюнет кое как стягивает шорты полностью, остаётся нагим как и Чимин и прислушавшись, всё же проталкивает третий палец, замечая складку между бровей. Вводит аккуратно, по фалангам, останавливается, дожидается пока Чимин расслабится и начинает снова двигаться. Самое неприятное с девственниками - процесс подготовки, но только не с Чимином. За ним только наблюдать - уже спустить можно. Даже с завязанными глазами заставляет тонуть в своей глубизне, закусывать губы в предвкушении. Чимин - дьявольская чертовка, которой побоку на остальных. Средний палец задевает комок нервов внутри и Чимин протяжно стонет, впиваясь короткими ноготками в плечи до полумесяцев. Чонгук победно улыбается краями губ. Тело выгибается в сильных руках, когда Чонгук делает то же самое, двигая пальцами под единственным углом. — Чонгу-ук, — изнеможённо тянет Чимин, кладя голени на подкачанные ягодицы. — Давай же.. — Ещё немного, ангелок. Четвёртый палец входит с небольшим усилием, но дискомфорта как такового уже нет, послевкусие осталось приятным. Брюнет проходит языком по твёрдым соскам, запрещая себе дотрагиваться к изнывающему члену, который неприятной пульсацией отдаёт. Слышать собственное имя охуенно до чертей, слышать собственное имя из уст стонущего Чимина - убийственно. Жжение в районе спины приятно, это следы чужого нетерпения и желания. Чонгук ещё немного разрабатывает пальцами Чимина и выходит, подтягивая к себе ближе за тазовые косточки, наклоняясь к лицу. — Я хочу видеть тебя, — требует Чимин, хорошо чувствуя чоново возбуждение бедром. Чонгук перестаёт улыбаться, вешает на место улыбки ядовитую ухмылку и медленно развязывает пояс, представая собой. Чимину не в новинку видеть эти глаза, они его заводят сильнее, вставляют похлеще наркотиков, о которых так громко поют торчки. Он пьян ими, тянется за поцелуем, впервые показывая свои склеры и кусает за губы, когда Чонгук вслепую снова обильно смазывает промежность, остатки распределяет на своём члене и пристраивается, затягивая в сладкий поцелуй. Это, скорее, похоже на терзания друг друга, ибо стоит Чонгуку аккуратно войти только головкой - Чимин сильно сжимается и жмурится. — Больно, — спокойно предупреждает Чонгук, выходя и снова толкается розоватой головкой. — Чимин, ты делаешь мне больно. Не сжимайся, — с нажимом говорит брюнет и выдыхает, когда Чимин слушается, откидывая голову на постель. Пальцы всё равно не сравнятся с Гуком, пальцами совсем не то. Чонгук входит постепенно и медленно, останавливается, чтобы привыкнуть самому к непривычной узости, и дать привыкнуть младшему, попутно целует шею, бродя руками по вспотевшему телу. — Двигайся, — просит Чимин и глубоко вдыхает, цепляя глазами чужие, горящие. Чонгук постепенно начинает двигать бёдрами, совсем непривычно нежно для его характера, дышит так, тяжело. Чимин полностью привыкает к размерам, прикрывает глаза отдаваясь ощущениям полностью и окольцовывает руками гукову шею, прижимая к себе ближе. Брюнет лижет ключицы, обещая самому себе, что обязательно опорочит это место татуировкой в виде собственного имени. Словно клеймо, и знаете, вот честно, что-то подсказывает, что Чимин будет отнюдь не против, лишь докажет свою принадлежность окружающим, чтобы и мыслей не возникало. Чонгук заметно увеличивает темп, сжимает пальцами мясистые бёдра блондина, до синяков точно и толкается, толкается, выбивая оглушающие чиминовы стоны. Приятно, удовлетворённо, оправданно. Чимин так сладок, отдаётся полностью - это льстит. Безумно хорошо слышать чужие хрипы в ухо, чувствовать впивающиеся пальчики на себе, видеть потряхивающее тело. Чимину охуенно, у него волосы мокрые, рот приоткрыт и дымка похоти в глазах пляшет, манит огни. Чонгук впервые чувствует подобное. Что-то новое, неосознанное ещё, но определённо зазывающее. Гук ускоряется, бьётся бёдрами о округлые ягодицы парня, думает, что вот он, тот самый момент, когда из него сейчас сердце выпрыгнет в маленькие руки. И потом, когда Чимин до кондиции выгибается в чоновых руках, когда толчки финальные и стоны громче и громче - волосы белоснежные неожиданно выцветают. В серый. Чонгук удивлённо смотрит как от корней медленно распространяется пепельный к кончикам, но двигаться не перестаёт - быстрее вдалбливается. Произведение искусства, не иначе. — Посмотри на меня, — несдержанно рычит Чонгук и через секунду заглядывает в посеревшие склеры, любуясь творением своим. — Твои волосы- — Я знаю, — перебивает Чимин, удерживаясь совсем на пороге. — И глаза- — Да-а, — выстанывает, откидывая голову на подобранное под ними одеяло. Чонгук откровенно радуется, не скрывая улыбки, вовлекает в поцелуй, предвкушая узреть чужие крылья. Неужели так же прекрасны? Брюнет делает несколько последних толчков и резко выходит из тела, кончая почти в унисон на побагревшие от засосов бёдра. Чимина подбрасывает на кровати, он оттягивает тёмные пряди и вопит, наверное, слишком громко. И, не наверное, а точно - это был самый яркий оргазм в его жизни. — Ты невероятный, — чмокает его плечи Гук, опираясь на слегка дрожащие руки. Склера возвращается в привычную, как и пакова, запал прошёл, возбуждение спало. На сегодня хватит. Чимин все ещё отходит, тесно прижимаясь к старшему. Сейчас намного становится стыдней, нежели минутами ранее. Теперь, независимо от обстоятельств и времени - Чонгук может рассмотреть его полностью: такого заляпанного, взъерошенного, покрасневшего. Одно превосходство, картина на миллион. — Я серый.. — не веря говорит Чимин и оттягивает свои волосы. Чонгук кивает головой и мягко улыбается, приподнимаясь, представая перед Чимином полностью нагим. Татуировки подчёркивают густую атмосферу вокруг брюнета, особенно ворон на груди. Чимин мгновенно розовеет и прикрывает глаза руками, чем вызывает громкий смех со стороны. — Дьявол, ангелок, ты такой милый, — хрипло посмеивается Чонгук и возвращается на кровать с салфетками. Чимин сейчас от стыда встать не сможет, а позже - из-за боли. — Прикройся. — И не подумаю, — спорит Гук и начинает вытирать свой и чужой животы. — У нас только что был секс, и ты абсолютно не стеснялся меня. — Это всё, — запинается сероволосый, — страсть.. — И она тоже, — подмигивает смотрящему сквозь пальцы Чимину и берёт другую, дотрагиваясь к бёдрам. Чимин дёргается и пыхтя садится на кровать, выдёргивая с рук салфетку. Чонгук возмущённо валит Чимина обратно и широко разводит ноги, возвращая вещь себе и с предупреждением смотрит в карие глаза. — Будешь так себя вести - в таком виде только и ходить тебе передо мной, — Чимин громко выругивается, получая короткий шлепок по ягодице и больше не сопротивляется. Чонгук выкидывает грязные салфетки, скидывает скомканное под Чимином одеяло на пол и берёт своё, которое они отложили при сдвиге кроватей. Сероволосый сразу ластится, всё ещё немного стесняясь, но полностью расслабляется, стоит Чону потушить свет и накрыть их одеялом. День был тяжёлым, изнурительным и долгим, им стоит отдохнуть. Чимин засыпает практически сразу, цепляя взглядом бутылку шампанского. За новую жизнь они выпьют уже вместе, завтра, послезавтра, через год. У них теперь уйма времени и пусть кто-то вмешается, у Чонгука теперь права на младшего. У Чимина появилось клеймо, точно на внутренней стороне бедра. — С Новым годом, ангелок, — шепчет Чонгук и теснее притягивает уснувшее тело. День и правда был сложным.

🔥🔥🔥

Джин стоит в металлическом ангаре уже минут тридцать, ходит туда-сюда и вертит между пальцами телефон, норовясь раз четвёртый набрать Намджуна. Заказчик должен быть через минут пятнадцать, а поставщика в лице черноволосого Джуна всё ещё нет. Небольшой кортеж подъезжает к месту, из второй машины выходит старший, сразу же о чём-то переговариваясь со стоящим при входе молодым парнем. Сокджин заметно расслабляется и корпусом поворачивается к идущему к нему мужчине. — Почти впритык, — откровенно жалуется Джин, хмуря брови. Намджун подходит совсем близко и коротко целует в висок, почти сразу охая от слабого удара в живот. — Не ворчи, возникли накладки на границе, — оправдывается тридцатисемилетний Намджун, суя руки в карманы брюк. — Это серьёзный человек, не будь беспечным, Джун. — Хватит отчитывать, дома поговорим, — коротко подмигивает, слабо улыбаясь. — Как только деньги будут на руках - поедем в твой любимый. — Идиот, — безрадостно хмыкает Джин и выравнивается, как только слышит звуки мотора снаружи. Практически сразу после Нового года, лет так пять назад, Джун предложил работу у себя, оправдываясь тем, что младший всегда будет под присмотром, под крылом. Сокджин упирался, месяц обдумывал, а потом, сидя на кухне и хлебая собственноручно приготовленный суп - согласился, принимая в ответ тёплую улыбку от черноволосого. Пять лет Джин в этом бизнесе и не разу не пожалел, ему скоро тридцать три и он - серый. Сухён, после получения на собственное имя посылки в виде расчленённой ищейки - затих. Поговаривают, что его сдвинули с кресла Главы, и сейчас его отсиживает Ю. Ну, думает Джин, мужик хотя бы более справедлив. Что говорить про Чонгука и Чимина? Они вернулись в Сеул: Чонгук пошёл работать по специальности - инженерия, Чимин же пошёл по своим стопам - с помощью Джина открыл свою студию хореографии и счастливо учит детей и подростков, выпуская из своего гнезда будущих профессионалов. Парни живут вместе, копили на квартиру недалеко от центра и в итоге приобрели, переехав через полтора года после возвращения. Намджун, от великой любви к своему красавчику, сделал подарок Чимину на его девятнадцатый День рождения в виде «Ауди Кью 7» белого цвета. Под стать ангелу. Чонгук теперь дразнится, что с его фурией всё равно никто не сравняется, поэтому, в свободное от танцев и работы время - парни соревнуются на просторах дорог. Чонгук учит тонкостям вождения и совсем немного, но кричит, за что получает по рогам от синеволосого Чимина. Хосок вместе с Тэхеном улетели в Америку два года назад: Тэхен решил изучать иностранные языки и может похвастаться профессией филолога и поддержкой в этом направлении от всё того же коричневого Хосока. Тэхен прикипел сердцем к красному, не решаясь отпускать цвет волос и уладив все дела со своей и чоновой машинами - разъезжают на своих ласточках по Америке. Хосок, по приглашению давнего друга, зовут кстати Юнги, работает на известного продюсера песен. Пишет рэп, выступая на немаленьких стадионах в юните с мятный другом, живут ребята на окраине города, предпочитая шумным американцам тишину и покой. Часто прилетают в гости к Чимину и Чонгуку, долго сидят за пивом, делясь накопившимися новостями и хохочут, вспоминая былые времена и самое начало. Родители Хосока и тётя Тэхена наконец познакомились, часто ужинают в ресторанах, могут себе позволить на старости лет. Три года назад Мендэ вышла замуж за хорошего знакомого чоновых родителей, Тэхен за неё очень рад и часто звонит, говоря, что скучает. Блондинка успокаивает, обещая прилететь в гости летом на несколько недель и улыбается, принимая приветы от Хосока. Сам Чимин с отцом не общается с самого его начала стажировки, тот отказался иметь в своих сыновьях погрешного, отрёкся от синеволосого, проклиная тот день, когда парню исполнилось восемнадцать. Сейчас же, празднуя в кругу Чонгука и год назад купленного добермана по кличке Черри, свой двадцать третий День Рождения, Чимин чувствует себя самым счастливым человеком на свете. Ещё счастливее чувствует себя ближе к ночи, когда Гук страстно отлюбливает его под лай годовалой Черри и уже утром, застёгивая на шее подвеску с двумя маленькими ангелами, подаренную старшим, улыбается, принимая в щеку мягкий поцелуй. Намджун смотрит на Джина, который дышит через раз и чересчур сосредоточен, и знаете, чисто по-людски радуется, что пять лет назад в его холостую обитель завалился с сумками незабытый призрак прошлого. В ангар в составе семи человек входит мистер Доу в костюме двойке, останавливается перед парой слабо улыбаясь, вежливо приветствует каждого и хлопает в ладоши, потирая одну о вторую: — Ну что, — переводит взгляд с одного на второго, — радуйте, господа.