Конфликт бога и души

— Арахабаки, я не хочу говорить об этом с тобой, — Чуя нарочито внимательно всматривается в готовый отчёт, чтобы избежать зрительного контакта с тем, что стоит у него за спиной. Там сейчас никого не должно было быть. В этой комнате никого, кроме него, не было и нет, он совершенно один. — Можно подумать, я горю подобным желанием, — нет, физически нельзя слышать то, что не было сказано. Даже если эхо отражалось от каждой стены в этой чёртовой комнате, это не значит, что голос реален. Ведь ни один человек не услышит… И он тоже не хочет. — Тогда зачем продолжаешь? — Хочу донести до тебя одну истину, — кто об этом узнает — в жизнь не поверит. Белое и пушистое божество разрушений пытается, видите ли, душу наставить. Будто без него проблем не хватает. — А ты у нас в бога мудрости переквалифицировался, раз истинами располагаешь? — Просто некоторые из них слишком хорошо прочувствовал на собственной шкуре. От чего пытаюсь предостеречь хотя бы тебя. — Предостеречь? Ага. А выглядит так, будто ты решил меня против мира настроить. Опять. — Чуя откладывает на край стола стопку бумаг и поднимается с кресла. Они говорят об этом далеко не впервые, и неизвестно, сколько раз этой сцене суждено повторится. — Я знаю, что ты думаешь о людях, но послушай меня… — Заткнись. — Они не твоя семья и никогда ею не были, — Арахабаки понижает голос до дрожи в кишках, сбивает со стола кружку от кофе и смотрит прямо в глаза. Бог готов был стерпеть очень многое, но он ненавидел, когда его так затыкали. — Неужели ты, дурак, не понимаешь, что повторяешь ту же ошибку, что я совершил пару-тройку тысячелетий назад? Сближение с людьми не приводит ни к чему хорошему, Чуя. — А кто тогда, по-твоему, моя семья? Ты и тебе подобные, что ли? Двуличные потусторонние твари? — он не отходит, не отворачивается и даже не дышит. Уже из чистой усталости примеряет на себя роль безумца, способного намеренно разозлить существо такого порядка. — Мы далеко не настолько двуличны, как люди. — Ну конечно, боги ведь не могут быть грешны, — слабо ухмыляется, цитируя одно из главных положений в любой мифологии, чем, кажется, задевает старую рану. — Я не желаю слушать твои огрызанья. — Ну так исчезни. — Уподобляешься людям, — с тенью обиды в голосе подмечает он и только сейчас отступает на пару шагов назад. — Я и есть человек. — Ты — нет, — сразу отсекает Арахабаки. Понимает, что чем больше его подопечный отождествляет себя с людьми, тем в большую ловушку себя загоняет. Неужели он надеется, что когда-нибудь его по-настоящему примут? Откуда только берётся столько наивности… — Знаешь, сколько божеств исчезло из этого мира благодаря поступкам жителей ближнего берега? — Точно уж не больше, чем их благодаря тому появилось. — Считаешь устройство мира людей более правильным? — спрашивает он из чистого интереса, бросая косой взгляд на проезжую часть за окном. — Нет. Но если уж сравнивать с безусловной иерархией богов, духов и душ, то оно намного честнее, — в своё время Арахабаки отвечал так же на философский вопрос Омойканэ, он помнит. Буквально с каждым их диалогом у бога создаётся впечатление, будто судьба ему точно такого же идиота в отместку подбросила. — В твоих глазах боги всесильны? — А разве не такими вы пытаетесь казаться? — Вот именно, что только «пытаемся»: мы зависимы от людей даже больше, чем духи. Ты по природе своей ближе к духу, не ищи способа привязать себя к людям нарочно. — Это уже мне решать, — мало того, что какой-то забытый божок постоянно переносил на него свои травмы, так ещё и смел диктовать, как и когда ему поступать. Слишком много берёт на себя. Чуя ведь ни о чём таком и не просит — только о возможности распоряжаться своей жизнью по-своему. — Забываешься. Неужели случай с теми детьми ничему тебя не научил? — цепляется Арахабаки за относительно недавнюю, но самую наглядную историю. Он не верит, что новые дружки этого упрямца поступят как-то иначе. Люди просто не могут. — Случается, я сам был виноват. — А в чём виноват был я? — вопрос звучит резко, так, будто уже очень долго бередил богу душу. Зная, сколько времени богам уготовано, был смысл говорить о сотнях и тысячах лет, а не о паре или десятке. — В том, что имея власть над разрушением, я предотвращал бедствия и отражал проклятия? В том, что зачем-то берёг целый Север? В былые времена люди казались мне даже забавными, но ты знаешь, к чему это всё привело. В какой-то момент один сумасшедший, который вообразил себе, якобы я всегда был на его стороне, начал разжигать войны, одну за другой. — А ты был на его стороне? — Делать мне нечего. Он был ничем не примечательным человеком, таким же, как десятки его предшественников, сыскавших моё благословение лишь потому, что дали клятву защищать вверенный в их руки народец. Не знаю, почему этот Нагасунэ подумал о большем… Он не расстался со своей верой даже перед тем, как полёг в битве с первым императором, ну и бог с ним. В переносном смысле. — А имя всё ещё помнишь? — спрашивает Чуя, ухватившись за остатки неясной эмоции в голосе бога. — Уже не важно. Куда важнее то, что из-за этого идиота на мою репутацию легла невыводимая скверна. Люди сделали из меня злого демона, символ несчастий, мятежа и неповиновения, после чего сами же и запретили обращаться ко мне с молитвами. А божество без последователей становится слабее, чем многие духи. — Ты ведь сам сказал, что мне такое не угрожает. — Не угрожало бы, не ищи ты лишнего повода привязать себя к ним. — Опять ты за своё… — вздыхает юноша на очередную нападку, хотя секунду назад был готов замять неприятную для них двоих перепалку. — Чуя, я не просто так об этом болтаю. Пойми, не всегда за добро ты получаешь добро, и далеко не всегда доверие к людям оправдано. — Погоди, кажется, я понимаю, к чему ты клонишь… Прежде, чем уцепишься за эту тему, я напомню, что именно из-за твоего «наследства» мне нужна его помощь. — Сам знаешь, что я не нарочно, — раздражённо вскидывает руками Арахабаки. Он понимает, как сильно перед тем виноват, зачем же напоминать? Неспособность сохранять за собой контроль, упиваясь разрушительной силой, ему тоже знакома. — Но ты не можешь ничего с этим сделать, в отличие от него. Так что права ругать меня тебе не давали. — Я не против вашего сотрудничества, но я против того, что ты начал полностью на него полагаться, — человек, о котором они говорили, без сомнений беспокоил его больше всего. Был слишком похожим на… К чёрту, об этом лучше не думать. Приходилось терпеть, но вот Чуя в последнее время вспоминал о нём куда чаще, и такие связи спокойствия богу от слова совсем не внушали. — Этот мальчишка не настолько надёжен. — Выходит, ты допускаешь, что другие люди могут быть понадёжней? — Раз уж ты предпочитаешь считать себя человеком…