С тобой, Лили Марлен

Штандартенфюрер СС Рудольф Шталь ужасно не любил это место. Густые леса, болота, тучи мерзкой мошкары. Стоит выйти из автомобиля — облепят и высосут всю кровь, оставив на память нестерпимые волдыри. На отвратительной лесной тропе «Мерседес» ужасно трясло. Подпрыгивал он на каждой кочке и жёстко стукался, уничтожая подвеску. В окно Рудольф видел только листву — пестроту, от которой тошнило сильней, чем от качки. — Езжайте быстрее! — сварливо поторопил он водителя. — Яволь, — тот поспешил согласиться, не спуская глаз с дорожных ухабин. Но быстрее ехать не стал: стоит дать газу, и «Мерседес 520к» закончит поездку у придорожного дерева. Рядом с Рудольфом сидел длинноносый штабист: оберфюрер, которого отправили с ним «для повышения эффективности надзора за оккупированной территорией». Так и сказали, чёрт побери, навесив на шею «лишнего человека». Рудольф Шталь виду не подавал, что размышляет о том, как избавиться от него. Гад старше по званию, придётся, чёрт побери, попотеть. — Куда мы едем? — осведомился штабист скрипучим голосом и прилип к окну. Наверняка, пытался понять, для чего столько времени ехать лесом, когда комендант сидит в Еленовских Карьерах? Поворот на них миновали давным-давно, но не свернули. — Герр начальник безопасности рейхскомиссариата базируется дальше, — дежурным тоном ответил Шталь. Ни одной эмоции — этот стиль разговора незаменим в специфике его работы. — Что он там делает? — с явным раздражением буркнул штабист. Шталь его фамилию напрочь забыл, имя — тоже, потому что не слушал. Вроде он — Герман, а может и Гюнтер… Неважно. — Лично руководит рейдами на партизан, — дежурно пояснил Рудольф Шталь. Штандартенфюрер взглянул через плечо водителя в лобовое стекло и увидал впереди мотоцикл и спину солдата. Для охраны им отрядили отличный кортеж: шесть мотоциклов сзади, и шесть впереди. Но штабист, всё равно, ёжился, морщился — видно, что боится. «Лесные разбойники» в любой момент могли гранатами закидать. Вдруг мотоцикл впереди встал, и водитель вдавил педаль тормоза. «Мерседес» жёстко тряхнуло, людей швырнуло вперёд. — Да что за чёрт происходит? — воскликнул штабист, вертя головой. — Чёрт! — буркнул Шталь и вышел наружу. Они застряли поперёк моста. Речушка внизу — просто грязная лужа, да и мостик сам хлипкий, гнилой. Солдаты на мотоциклах схватили оружие, куда-то целились и озирались с бешеным видом. — Что происходит? — Рудольф Шталь напал на ближайшего. — Бревно на дороге, герр штандартенфюрер, — просипел он простуженным голосом, кивнул вперёд. Там суетились солдаты — пытались оттащить не бревно, а солидную ель, которая напрочь не давала проехать. — Да что за чёрт? — штабист рявкнул Рудольфу в ухо. — Брев… — начал, было, Рудольф, и тут же с треском обрушилось второе дерево, наглухо перекрыв задний ход. — Да что вы торчите — засада! — заверещал штабист, выхватил пистолет и кинулся за «Мерседес». Рудольф тоже достал пистолет, но… Не в кого тут стрелять: тишина, чирикают птицы и листья шуршат на ветру. Солдаты, пыхтя, оттаскивали ель. Вцепились в неё вшестером, потом ещё три подбежало. Почти стащили уже, когда Рудольф краем глаза заметил, как что-то швырнули из-под моста. Взрыв оглушил и силой бросил на сгнившие доски. Волна жара прошлась по коже, опалила ресницы и волосы. Сквозь звон в ушах Рудольф слышал дикие вопли и выстрелы, топот, треск, страшные хрипы. Рядом наступали сапоги, а кто-то даже рявкнул: — Убит! Голова сделалась ватной, тяжёлой. Насилу Шталь разлепил глаза. У самого носа валялась чья-то нога — оторванная у бедра, развороченная в кровавую кашу. Ужас гнал Рудольфа хотя бы ползти, но боль впилась раскалённым железом и пригвоздила. Едкий дым забил воздух, не давая дышать. За серой пеленой панически метались тени — и падали наземь, когда где-то начинало стрекотать. Рудольф собрал последние силы, вцепился в доску, вырывая ногти, и сдвинулся с места. Сквозь слёзы и дым он не видел почти ничего, ничего не слышал в оглушительном гвалте, но двигался, лишь бы не лежать. Что-то больно вонзилось в плечо, и в ногу тоже вонзилось, вырвав сдавленный крик. Рудольф уронил голову, мучительно переводя дух, и всё кашлял и кашлял, невольно вдыхая дым. Вкус крови во рту вызвал тошноту, в голове пульсировало с мучительной болью. Рудольф упёрся подбородком в доску, собрался снова ползти. Лужица крови со слюной и собственные выбитые зубы вогнали его в безотчётный страх за собственную жизнь. Шталь снова вцепился в доску и потянулся, но его пальцы придавил обляпанный сапог. Резкий голос зарычал, и Шталя сбили куда-то мощным пинком. Он упал в мягкую грязь, в сырость, которая насквозь промочила мундир на спине. Дыма здесь было намного меньше, кислород позволил немного прийти в себя. В глаза ударил солнечный свет, но его сразу загородила массивная фигура в каком-то висящем рванье. Широченные плечи и башка полузверя с торчащими лохмами и бородой. Рудольф таращился на неё и хрипел, выплёвывал кровь. Он ничего не смог сделать, когда верзила вцепился в его ногу и поволок. Спиной и затылком Шталь бился о твёрдые кочки, от чего боль становилась невыносимой. Его протащили совсем немного и грубо швырнули. Шталь упал носом вниз и понял, что под ним ещё одно тело. Человек вздрогнул и застонал, Рудольф разглядел на нём серый мундир. К лицу Шталя снова приблизились сапоги, и в следующий миг на голову обрушился суровый удар.

***

Штандартенфюрер пришёл в себя в темноте. Очень промозгло и холодно. Он понял, что продрог до костей, а китель у него отобрали. Рудольф валялся на какой-то сырой земле — по крайней мере, чувствовал запах червей и сырости. Он шевельнулся, и сразу всё тело содрогнулось от боли. Рук он не чувствовал: они оказались крепко скручены за спиной. — Помогите, — хрип вырвался сам собой, почти бессознательно. И уши уловили ответный хрип. Он тут не один. В темноте Рудольф не мог никого разглядеть, а может быть, он и вовсе, ослеп. Шталь попытался позвать незнакомца, но вновь захрипел. В горле дьявольски пересохло и першило, ужасно хотелось пить. Рудольфа начинало трясти и морозить: возможно, от холода, а может быть, хуже, от ран началось заражение крови. Внезапный скрип отдался грохотом в больной голове, от яркого света штандартенфюрер зажмурился. Сюда, к нему, кто-то вошёл. Несколько пар ног топотали, приближаясь. — Вот это — дядька Семён! — Шталь услышал русскую речь. — Сразу двоих захватил! Ломающийся, почти мальчишеский голос, а в ответ ему раздалось гундосое бурчание: — Давай, тащим этих крыс на допрос! Рудольф понимал их: знал русский язык. На мосту подстерегала засада, и теперь он в плену. Скорее всего, у партизан. — Тащись, гнида фашистская! — это ещё один голос, раскатистый бас. В бок больно пихнули, но Рудольф Шталь не мог встать. — Подбитый, шоб его черти! — гундосый голос ругнулся. На голову Шталю прилетел мерзкий плевок. — Тащить тебя, бес! — громыхнул басовитый, и в плечи Рудольфа кто-то больно вцепился. Развязывать его не собирались. Вышвырнули из тёмного подземелья на свет, и Шталь рухнул ничком. Левая нога пробита выше колена, он не мог на неё опереться. — Вставай, зараза — пулю вкачу! — над ним заорали, начали злобно пинать. Рудольф съежился на редкой траве. Он не мог даже взглянуть: свет поднимал боль в голове и глазах. От звуков тошнило, голова кругом шла — скорее всего, он контужен. — Да чёрт с тобой, Семён! — буркнул гундосый. — На кой так покоцал? Тот самый Семён спустил грубую ругань. Лязгнув, передёрнул затвор, и Шталь решил, что ему конец. Но в него, пока что, не стали стрелять, а снова схватили. Его снова затолкнули в полумрак и швырнули на землю, навели в лицо луч фонаря. Рудольф Шталь невольно закрыл глаза, но его навернули в спину. Прикладом, а может быть, сапогом — чем-то жёстким, от чего к горлу снова взлетел ком тошноты. — Давай, говори, гнида! — заревели басом. — Всё: куда ехал, что вёз? На Рудольфа надвинулись, и вновь в свете фонаря показался показался громоздкий силуэт бородатого верзилы. Верзила схватил Рудольфа за волосы и потянул так, что его голова запрокинулась. — Планы твоего командования мне давай, погань! — прошипел он на немецком языке. Рудольф Шталь задыхался, но стиснул зубы и промолчал. Фонарь убрали, и верзила начал насильно поворачивать его голову, заставляя невольно оглядывать жуткое место. Он в землянке, и перед ним стоит один стол, стулья, висит на земляной стене красный флаг. На стульях вальяжно расположились несколько человек, и все таращатся отвратительно, с ненавистью. Мало этого, прямо на полу устроен дикий очаг, и над ним висит жестяное ведро, в котором, булькая, закипает вода. Здоровяк повернул его голову вправо, и Шталь увидел ещё одного немца. Он точно так же сидел на полу, босой и без кителя. В замаранной, драной рубашке и весь в крови. По рукам он точно так же был связан. Рудольф узнал его с трудом: штабист. Штабист плакал, и из его глаз по щекам текли слёзы. К нему подошёл один из этих людей — подтянутый тип в гимнастёрке и странных, очень широких красных штанах. Тип плюнул штабисту в лицо и стукнул прикладом, от чего тот отчаянно взвыл. — Будешь, зараза, говорить, или нет? — здоровяк проорал ему в ухо, но Рудольф и на этот раз промолчал. — Молчишь, собака! — досадливо прошипел верзила, но голову Рудольфа отпустил и отошёл. Весь его облик был диким, медвежьим. Одет он в лохмотья, волосы топорщатся на голове, грязная борода полна репяхов. Но что-то в нём есть неуловимо знакомое. Рудольф понимал, что его запытают до смерти, если будет молчать. Он начал выдумывать ложь во спасение, но верзила метнулся к нему и снова схватил. — Молчишь, собака, тогда погляди! Штабиста схватили за руки, за ноги — растянули на полу и обступили. Трое, и каждый держал суковатую палку. За столом остался один человек, и он махнул рукой. Штабиста принялись колотить — дубасили так, что кровь летела жуткими брызгами. Штабист орал, аж заложило уши, умолял прекратить, пощадить, пристрелить. Но «разбойники» остановились только по знаку того, за столом. Штабист был ещё жив, лежал и рыдал в голос, обмочив галифе. — Хочешь «массаж», собака? — спросил у Рудольфа верзила, намекая на то, что его изобьют точно так же, если он продолжит молчать. Рудольф Шталь попытался сделать непробиваемый вид. Эрих Траурихлиген на его месте не моргнул бы и глазом. Вроде бы, он уже попадал в плен, где его избивали неделями. Однако Эрих пел песни и ухитрился сбежать. Но Рудольф Шталь боялся. Содрогался внутри от вида штабиста и бульканья, что рвалось из его глотки вместе с кашлем и брызгами крови. Страх выбивал мысли из головы, не давал ничего выдумать. Рудольфу чудилось, что штабиста забили до смерти, и он вот-вот испустит дух. А потом они забьют и его самого. Верзила ткнул дулом в спину и раскатисто рявкнул: — Ну что, собака, развязался язык? Верзила навис, обдавая смрадом дешёвой махорки, и Рудольф Шталь молча закрыл глаза. За предательство его расстреляют свои. А это в разы хуже смерти здесь, на допросе: его имя покроют позором. — Молчишь! — верзила вконец разозлился, угостил Рудольфа зуботычиной, сшибив с колен. Широкими шагами он подошёл к очагу и схватил ведро рукавом. Другие «разбойники» молчали все как один, когда он приблизился к штабисту и вывернул на него кипяток. Ошпаренный, штабист завизжал на убийственной ноте. Несмотря на путы, он вскочил, но сразу же рухнул назад, судорожно катаясь по земле. Его лицо покраснело, и кожа слезала клоками, появлялись кровавые раны. Он тер руками остатки лица и всё громче орал, но внезапно затих. Тишина воцарилась вокруг гробовая, звенела в ушах, порождая в душе невменяемый ужас. — Сдох! — выкрик верзилы грянул, как гром. Рудольф лежал носом в земляной пол и молился, зная, что следующим они обварят его. Верзила разозлен молчанием, и все остальные согласны с ним. Даже тот, за столом — вроде как, командир — одобрительно кивнул головой и негромко сказал: — Труп зарыть, а второго, пока что, на «карантин». Отсрочили казнь, и Рудольф признался себе, что у него на душе отлегло. Трус — Шталь малодушно пускал слезу, покуда его тащили назад. Его зашвырнули в землянку и закрутили дверь на замок. Рудольф Шталь съежился на холодном, сыром полу, подтянул к подбородку колени. Всё плакал и плакал — от боли, ужаса и унижения.

***

— Дядь Семён, — осторожно сказал конопатый юнец, спрятав в карман ключ. — Зачем ты его… кипятком? «Медвежий» верзила нахмурился, взглянул на юнца исподлобья. — А как ты хочешь? На семя его оставлять? Или пули тратить на это отребье? Его голос был угрюм и страшен — настоящий медвежий рык. Юнец съежился под тяжёлым взглядом: понял, что сболтнул не того. — Ты, хоть, знаешь, Серый, какой гусь нам попался? — верзила сварливо песочил, сжимая пудовые кулаки. Юнец уже сто раз пожалел, что высунулся с глупым вопросом. Его звали Серёжкой, в отряде он неделю служил и считал дядьку Семёна героем. Громила сбежал из немецкого плена и из каждой разведки приводил «языка». «Ценный кадр», как говорил про него командир, батька Василь. А раз батька Василь говорит, значит, правда, ценный. Значит, правильно обливать кипятком. — Полковник, знает больше Гитлера! — буркнул дядька Семён. — То бишь, допрашивать надо с пристрастием! Пущай теперь посидит, побоится! Зуб даю, что на следующем допросе как миленький запоёт! — Зуб, — опасливо повторил Серёжка и взглянул на дядьку Семёна с уважением и страхом. «Зуб дают» уголовники. Выходит, дядька Семён или милиционер, или из НКВД.

***

Дядька Семён. Дядька. Семён. Он привык, что он теперь дядька, привык ко вшам и землянкам, к никудышной «подножной» еде. Теперь Семён Нечаев был партизаном, но никакой родине не служил. Да и не было у него родины. Отрезанный ломоть, в двадцать третьем его семью раскулачили… расстреляли. А он, пацан десяти лет, вернулся из школы на пару часов позже. Его забрали соседи, Гольдберги и увезли в Зальцбург. Успели выскочить, и жили, вроде неплохо, покуда в Австрии не решился «еврейский вопрос». Семён убежал — выскользнул перед самой облавой и ушёл… В никуда. Он бежал через лес, продирался сквозь частые ветви кустов, перелезал бурелом. Темень кругом, но у Семёна хороший фонарик. Ночные разведки для него — ерунда, он ходил постоянно, и всегда притаскивал немчика, на радость батьке Василю и всей лесной братии. Семён уже понял, что отряд не стихийный, и им руководит Судоплатов, но это ему даже на руку, тем более, когда попался соратник Траурихлигена, Рудольф Шталь. Да, вторую крысу он залил кипятком — чтобы Шталь особо не дёргался, а самого Рудольфа он прибережёт, но отнюдь не для партизан, и тем более, не для Судоплатова. Хижина покрылась мхом и уже почти развалилась, гнилая. Семён нашёл её случайно, в одной из разведок. Истлевший скелет лежал на кровати — а вот и лесник. Разило от него, конечно, впору сдохнуть, но для Семёна Нечаева это мелкое неудобство, которое ничему не мешает. Семён зарыл скелет во дворе, но смрад никуда не исчез. Семён натянул на нос воротник чужой гимнастерки, которую теперь носил. Да, ему пришлось сменить аристократические усики Бертольда на вшивые лешьи космы, пришлось идеальную выправку сделать поступью медведя. Но Семён Нечаев привык скрываться и играть роли привык. Семён расшвырял бренный хлам и нашёл крышку погреба. Она тоже гнилая, но на ней хороший замок. Семён его отпер, замок его. И полез вниз по шаткой, скрипучей лестнице, которая под ним расселилась. Фонарик он зажал в зубах, а зубы у него отменные, грецкие орехи раскусывает без труда. В погребе тоже — вонь и хлам, но под хламом — ценная вещь. Немецкая рация «Телефункен», совсем новая, на заряжаемых батареях. Семён добыл её в одном из рейдов и спрятал, приберёг для себя. Она стояла, сверкая бакелитом в свете фонарика. Нечаев скользнул к ней, включил и принялся искать частоту. Он будет ловить на живца: Эриха Траурихлигена на Шталя ловить.