Когда сердце разбито

Она улыбалась до последнего, до последнего верила, надеялась. Пыталась побороть свою внутреннюю недотепу, мямлезавра и стесняшку. Она пыталась, делала хотя бы что-то, чтобы он посмотрел на нее не как на просто друга, а как на девушку. Просто друг! Тошнит от этого! Увидев, как Кагами смотрит на него, и как он смотрит той в ответ, Маринетт поняла — все бесполезно. Она проиграла этот бой. И проиграла в первый день их встречи. Обидно, как же обидно. Она улыбалась, оставляя этих двоих с их мороженным. Хотелось разбить все к чертям, зареветь на всю улицу, снова нагрубить Андре. Да и вообще, послать все к чертям, но она, натянуто улыбнулась и ушла прочь. Лишь больше этого не видеть. Лишь оказавшись на достаточно далеком расстоянии от моста, она позволила себе зареветь. Как же ей было больно. Это боль не была физической, но ощущалась в сердце особенно остро. Хотелось вырвать его из себя, бросить на асфальт, растоптать, лишь бы ничего больше не чувствовать. Очередная слеза обожгла щеку, когда она пересекла парк. Перед глазами все было непонятными цветастыми пятнами. Хотелось исчезнуть, не чувствовать ничего, не ощущать эту жгучую боль. Она устала. Ей нужен был сейчас кто-то, кому можно выговориться и прореветься. Тот, кто выслушает и поймет, и речь сейчас совсем не о Тикки. Она не человек. Маринетт просто нужно прореветься, выговориться, кричать. Ей безумно хотелось кричать. Выцарапать изнутри расколотое сердце и выкинуть. Она больше не сможет любить. Это уж точно. Она подняла голову лишь тогда, когда услышала теплый голос. Родной ей голос. Снова Лука. Тот, рядом с которым она может чувствовать себя спокойно. Тот, кто выслушает и поймет. Но, он сейчас занят. Вряд ли у него будет время на ее нытье. Глупое и бесполезное. Она сама в этом виновата. Нужно было говорить напрямую, не заикаясь, смело. Бросить все это ему в лицо, а потом он пускай сам над этим думает. Она устала. — Я в порядке… — пытается она улыбнуться, не хочет его тревожить. — Нет, ничего не в порядке, Лука! И непрошенные слезы вновь катятся и падают уже на асфальт. Ей больно. Невыносимо больно. Ничего не в порядке. Худший день, определенно. Нужно, чтобы обняли, выслушали, иначе она окончательно разорвется на части. Она никогда не сможет быть собой. Ей нужно притворяться кем-то другим. Она уже не знает, где она. Кто она? Такое ощущение, что никто. Словно по ней прошлись и не заметили. Она растоптана, раздавлена, разбита, расколота. — Со мной ты можешь быть собой. Не рассказывай, если не хочешь. Лука такой потрясающий, добрый, заботливый. Маринетт лишь сильнее прижалась к нему, продолжая изредка всхлипывать. Рядом с ним чуточку легче. Велосипед вместе с гитарой уже лежал на дороге. Гитара. Лука ради того, чтобы ее успокоить, даже бросил свою гитару. Просто оставил ее. — Идем, тебе сейчас нельзя оставаться одной, мама Маринетт, — теплая рука провела по волосам. Уже подобие искренней улыбки искажает ее губы. Рядом с Лукой ей всегда спокойно, в то время, как рядом с Адрианом ее сердце скачет в бешеном ритме. Лука теплый, пусть он и не модель с обложки, а простой музыкант. Он всегда поддержит, поможет, приободрит. Он Лука. Просто Лука. На «Либерти» не было никого. Тишина, только Сена шумела тихо за бортом. Маринетт наконец-то спокойно выдохнула, смотря вниз, на реку. Все еще хотелось утопиться. Исчезнуть. — Возьми мое сердце, возьми мою душу. Я так одинок в этот час… — гитара вдруг замолчала. Лука нахмурился. Да уж, эта песня явно усугубила и без того раздавленное состояние Дюпен-Чен. Ей нужно было что-то другое. — Лука? — обернулась Маринетт на притихшего парня. — У тебя сейчас сердце разбито, верно? — все таким же хмурым был парень, наигрывая что-то очень грустное. Музыка была похожа на осколки. Те самые, что засели у Маринетт в груди. Девушка села рядом с Лукой, все так же смотря куда-то перед собой. — Ты хочешь сейчас исчезнуть, верно, Маринетт? — Да, — кивнула она, поворачиваясь к Куффену. Ее глаза были красные от слез. Она плакала всю дорогу от парка до «Либерти». Плакала еще и здесь, пока не вдохнула и не прокричалась в его плечо. Потом ей стало немного легче. Но красные от слез голубые глаза были теперь равнодушны ко всему. Из девушки словно душу вынули. — Есть еще много людей, для которых ты очень важна, Мама Маринетт, — Лука приобнял девушку за плечо. — Твои родители тебя очень любят, твои друзья любят тебя, и я тоже… Ты не одна, Маринетт, — сухие губы осторожно касаются лба. И внутри вдруг начинает стучать то, от чего, казалось бы, остались лишь осколки. Неужели трещина на сердце отдает такой болью? Неужели только из-за нее кажется, что от сердца остались лишь осколки? — Спасибо, Лука, — выдыхает Дюпен-Чен и улыбается, легко, искренне, непринужденно. Она краснеет, пока Куффен неотрывно смотрит на нее. Она такая маленькая, хрупкая. Ее нужно оберегать от всего, а не разбивать сердце. Если бы только можно было сделать так, чтобы оно начало биться для него… — И кажется я знаю, какую песню мы сейчас будем петь! — вдруг осенило его. — Группу «Scorpions» слушала? — Конечно! — засверкали голубые глаза. — То есть… эм… да… Ты сказал «мы»? Но я же… не умею петь… В смысле петь! — Почему бы и нет? Ты раньше пела, мама Маринетт? — Эм… Да, ой, то есть нет! Почему я опять заговариваюсь?! — взвыла она под конец. Лука рассмеялся, а ей стало очень легко на душе. Словно она не плакала буквально пять минут назад. Будто ничего не произошло. Ей нужно было находиться рядом с ним, чтобы чувствовать себя собой. Ей нужен был именно Лука. — Это не смешно! — в очередной раз взвыла она, хлопнув себя по лицу. — Прости, ты слишком милая, Мама Маринетт! Как насчет «Still loving you»? — гитара вновь была в руках Куффена. — Текст знаешь? — Знаю, но, Лука… может, я не буду петь? — Я уверен, что у тебя прекрасный голос! — рука скользнула к синим хвостикам и стянула быстро резинки. — Эй! Лука! А ну, отдай! — возмущенно пропищала Маринетт, пытаясь отобрать резинки, отчего почти обнимала Куффена. — Отдам, если перестанешь грустить и споешь со мной! — выставил парень свое условие. — Тебе так идет больше. — Нечестно, — пытается она дуться, но не может. Лука такой же, как и она. Мечтатель. Человек, который видит мир так же, как и она сама. Почему она его отталкивала все это время? ведь Лука такой настоящий. Он не притворяется кем-то, а поступает так, как сам того хочет. Ему никто не указ. Ему, возможно, просто нечего терять. Он живет одним днем, впитывает в себя все эмоции и чувства. Он живет настоящим, не думая о том, что будет завтра. Он искренний, не такой, как Адриан. Полная противоположность. А он очень милый… Маринетт моргнула, возвращаясь в реальность. Куффен уже играл вступление и иногда кидал взгляды на Дюпен-Чен. — Время мне дай, Чтоб я смог любовь возвратить И рядом быть, вновь рядом быть. Наша любовь Вернет те прекрасные дни, Где рядом мы, где вместе мы…  — пропел Лука. На душе стало очень легко, а знакомая мелодия играла в самом сердце. Сейчас оно ощущалось целым, собранным, исцеленным. Мысли об Адриане, Кагами, о ее глупом фанатизме покинули ее разум, словно их там вовсе не было. Сейчас она была поглощена песней и гитаристом рядом с ней. И, сама того не заметив, она начала петь вместе с ним. Музыка исцеляла ее душу, а Лука рядом с ней оказывал огромную поддержку. Могла ли Маринетт подумать раньше, что не нужно было гнаться за невозможным? Могла она представить, что лишь одна песня может исправить всю путаницу в ее жизни? Могла ли она представить, что лишь только Лука может в один момент перевернуть ее жизнь с ног на голову? Нет, не могла, но сейчас она была безумно рада этому, чувствуя огромную свободу и легкость. Она наконец-то смогла быть собой. Без всяких притворств, без лжи. — Если б мы прошли Еще раз с тобой этот путь, То бы мы смогли Любовь, что убили, вернуть! Рана на душе — Я знаю, как тебе тяжело Но прошу, дай мне шанс, Ведь это — не все. Люблю я, и ты мне нужна. Любовь ведь жива! Гитара стихла. Молчание было уютным и спокойным. Маринетт положила голову на плечо Луки и удовлетворенно выдохнула. Она чувствовала огромный прилив счастья внутри. Сердце стучало тихо, оно было абсолютно целым. Оно могло вновь любить. Не было желания растоптать его, выжечь, выкинуть, вырезать, выдрать… Хотелось вновь любить. По-настоящему, без притворств. — Спасибо, Лука, — выдохнула девушка, обнимая парня. — Не за что. Теперь ты знаешь, что делать, когда разбито сердце, — Куффен прижал ее к себе, отложив гитару в сторону. Как можно не обнимать ее? Она же такая маленькая… — Оно не разбито, Лука! Оно наконец-то все поняло, — Дюпен-Чен поднимает счастливые глаза на парня. — Я все поняла… — И… что же? — почти шепчет он, пока Маринетт смотрит на него. Слова дались ему с трудом. Она смотрела на него так особенно, как не смотрела даже на Агреста. Этот взгляд был полон невыраженных чувств, нежности и чего-то еще, странного и необычного. — Ты не разобьешь мое сердце? — осторожно спрашивает Дюпен-Чен, пока Куффен осторожно касается ее лица. — Ни за что… а мое сердце уже давно твое… Маринетт светится изнутри счастьем, она улыбается тепло и нежно. Она сейчас такая, какая есть. Он прикасается губами осторожно. Она хрупкая для него, будто хрустальная. Ему важно уберечь ее от всего. Маринетт счастливо жмурится, обнимает его, а у него на душе так же спокойно, как у нее. Он счастлив. Он улыбается ей в ответ, когда она открывает глаза и ресницы мимолетно касаются его щеки. Они сидели так до самого прихода Джулеки, которая лишь улыбнулась с их смущенных лиц и, пожелав хорошего вечера, ушла в свою каюту. Они были счастливы. Не стоило мешать. А в это время Адриан, находящийся на другом берегу Сены, ощутил легкий укол ревности…