Ревность и предубеждение

Большинство выходных они проводят вдвоем. Это своеобразное негласное правило: отложить все дела, встречи и посвятить себя приятному совместному отдыху. Для Южного это время всегда было самым ценным, ведь тогда в его душе ненадолго поселялись умиротворение и уют, а главным их источником был Феличиано. Удивительно, как даже в самый унылый и неудавшийся день он умудрялся поднимать Ловино настроение, придавать ему сил и оптимистичности, коих у самого не занимать, а еще постоянно и бескорыстно делиться своим непонятным неугасающим счастьем. О, не зря Феличиано когда-то дали такое имя; Южный мог бы спорить о том, что не существует никого жизнерадостнее, и в выходные эта веселая и легкая атмосфера между ними была только для двоих. Милый, уступчивый — это Феличиано, вспыльчивый, грубый — Ловино. В это верили все, кто не видел, как Варгас-старший, растрогавшись, плачет над мелодрамой, размазывая дорожки слез по щекам и тщетно стараясь взять себя в руки. Кто не видел, как он хохочет от души над комедией, громко и заливисто, прямо как в далеком детстве. Феличиано всегда понимал его лучше, чем кто-либо когда-либо, и в такие моменты особенно сильно ощущалось: они — одно целое, нечто большее, чем просто братья и чем просто воплощения своей такой разной, но любимой страны. Их объединяли не только моменты счастья. Если один чувствовал сильную боль, душевные терзания, то другой разделял, принимал на себя часть этого. Так было всегда, с самого их появления на свет, как будто сама судьба грезила о единой и сильной Италии. Но то была связь сильнее, чем единение страны. Ловино смутно чувствовал, но зато отчетливо осознавал, что совершенно не представляет себя без Феличиано. Даже если юг и север изменят своё расположение, даже если их полуостров треснет где-то в земной коре и разойдется надвое, они будут рядом и вместе как-нибудь справятся. Уж Ловино постарается. Ловино старался, как только мог. И точно не ожидал, что брат вдруг замнется, посмотрит на него виновато и произнесет: — Ты помнишь Германию? Людвиг в эту субботу приедет на переговоры по делам внешней торговли, и, кроме того, он захотел со мной прогуляться. Ну я и согласился, мы ведь хорошие друзья… Ловино оставалось только бросить пару колкостей насчет нежданного визита и отступить. Кричать на брата он едва ли смог бы, потому что тот одним своим до невозможности печальным и растерянным взглядом останавливал любую его гневную тираду. Но это вовсе не означает, что внутри Южного не кипела злость. Несмотря на свой, откровенно говоря, тяжелый характер и вспыльчивость, лишь одного человека Ловино искренне ненавидел — и это был Людвиг Байльшмидт. Ему всегда было плевать на Германию и существование этой страны, но хотя бы одно упоминание о ее воплощении злило, словно они вдруг стали худшими врагами. Официально — нет, но в своих мыслях Южный держал эти зализанные волосы и одинаковые, скучные пиджаки в черном списке. Он не мог знать, что Феличиано чувствует его напряжение, видит, как тот меняется в лице, хмурит брови и непроизвольно грубит без особого повода, стоит только Германии появиться в поле зрения. Но Северный, однако, не мог понять причину этой личной неприязни, хоть и старался, не без интереса выспрашивал. А все там было очень просто — ревность. — Нормально все, отстань уже, — отмахивался Ловино, сидя после того разговора в гордом одиночестве и отгородившись от всего наушниками в ушах. В присутствии брата он вынул один наушник, но не изменил напускному равнодушию. А ведь что тут можно сказать? Запретить общаться с другими воплощениями он не мог, тотальный контроль и ограничение чужой свободы были вовсе не в его духе. Пусть даже общение с этими немцами очень хотелось ограничить. И если старший Байльшмидт не был в такой близости к Феличиано, то младший уж точно давно положил на него оба глаза и планировал что-то такое же отвратительное, как эти его баварские колбаски. Феличиано не собирался сдаваться так просто. Он любил Ловино и хотел почаще видеть его улыбку, которую не каждый вообще мог увидеть, а потому старался его не расстраивать. В плохом настроении Южный был угрюм и более груб, чем обычно. — Я же вижу, что ты расстроен. Лови, я обещаю, что следующие выходные мы проведем только вдвоем. И понедельник тоже, если получится. Германия — один из лучших наших торговых партнеров, эта встреча необходима, — он вздохнул и продолжил. — И почему вы так плохо ладите? Людвиг тебя чем-то обидел? Южный тогда хотел собрать мысли в четкие предложения, чтобы повернуться и высказать в лицо все, что он думает об этом железобетонном куске занудства, который украл у него Феличиано на целые выходные, но получались только бессвязные возгласы. Он не решился их озвучить. — Это его жизнь с рождения обидела, поэтому он такой раздражающий ушлёпок. А теперь оставь меня, — он сказал это непривычно холодно. — Я хочу побыть один. Кому ты наврал, Ловино? Врать себе бесполезно. Да и брат уж точно в это не поверил, хотя вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Но в тот миг ревность готова была вот-вот выплеснуться куда-нибудь через край, и это не должен был быть Феличиано. От разбирательств сдерживал четкий страх, что их связь даст трещину, что они перестанут спать, обнявшись, вместе готовить, смотреть фильмы и гулять по тенистым паркам, с энтузиазмом болтая о чем-нибудь. А разобраться хотелось, особенно с Германией. Ловино как-то спрашивал брата, чем же Байльшмидт так привлекает его. На что ему, как обычно, ответили, что волноваться нечего, Германия — хороший друг, он заботливый и добрый, хоть этого и не видно сразу. Разве только он? Ловино относился к брату с такой любовью и нежностью, на какую только был способен, пусть у многих и складывалось совсем другое впечатление. Он также не знал наверняка, что внутренне готов преодолеть любые трудности. Ведь они всегда были вдвоем, и когда их разлучали, стремились воссоединиться, как и полагается единой, сильной стране. И тогда Ловино, находясь в самых крепких объятиях, не скупился на поцелуи, покрывая ими горячие щеки. Этим воспоминанием дорожили и разум, и сердце, а потому его не стереть ни годами, ни веками, как и Италию с карты. Нет уж, не дождетесь. Аналогично его разум и сердце хранили воспоминания неприятные, отчего Ловино был злопамятен. Но вот только когда в голове всплывал образ Феличиано, лежащего головой на его коленях и болтающего о том, как Германия все здорово разрулил, какой он невероятно умный, тогда ненависть просыпалась вовсе не к брату. Она глупая и иррациональная, вперемешку с некоторой завистью, потому что этот Байльшмидт определенно недостоин такой восхищенной улыбки. Ну и что с этой сообразительности? Настоящие, искренние чувства нельзя систематизировать, разложить по полочкам, как ни старайся. И Ловино чувствовал в этом свое преимущество. Он порой думал, что дело определенно в его характере. Южный был таким, сколько себя помнил, но, вероятно, даже самому доброму и терпеливому человеку со временем надоест этот эмоциональный напор и грубоватая манера общения. Да, он не такой невозмутимый и стойкий, как этот, черт бы его побрал, явно воспитанный в какой-то казарме немец. Ловино помнил данное самому себе обещание быть для брата тем, на кого он всегда сможет положиться, кому сможет довериться, если все отвернутся. Феличиано слишком добр и доверчив с теми, кто этого не заслужил. Ловино не доверял практически никому и пытался развить в себе ту немецкую непоколебимость, которой можно было хоть арматуру сгибать. Хотя бы ради того, чтобы не один Германия мог пронзительным взглядом окунать в Ледовитый океан. Он честно старался не закипать, да только как тут сдерживаться, когда при одном прикосновении Байльшмидта к Феличиано ему хотелось врезать по каменному лицу со всей силы, разреветься от переизбытка эмоций и, сверкая в гневе красными, заплаканными глазами, прикрикнуть, что вот так приобнимать за плечи можно только ему. И что никто никогда не будет любить Феличиано сильнее его. Но он держался, ведь у него тоже есть стойкость или хотя бы уверенность в том, что она есть, зато самые грязные ругательства, произнесенные сквозь зубы, еще никто не запрещал. Возможно, эти чувства не совсем нормальны. Так ревновать брата к его просто другу, даже если отбросить то, что они не совсем обычные люди — чаще всего звоночек для похода к психологу. Ловино считал: это нормальнее всего, что может быть в странном, одновременно прекрасном и жестоком мире. В конце концов, неужели он виноват в том, что всегда любил своего наивного и улыбчивого брата больше, чем дозволено в обществе? На такой дурной ноте Ловино провалился в сон, так и не сняв наушники. Он растянулся на своей кровати, которая стала практически их общей, потому что Феличиано нравится забираться к нему в постель. И, как Южный понял, прогонять его бессмысленно. Признаться честно, даже не хотелось, хоть поначалу их знаменитые непослушные завитушки пару раз спутывались, из-за чего оба оказывались в смущающем положении. Со временем они нашли идеальный вариант: Феличиано больше всего нравится утыкаться лицом в грудь или ключицы брата и прижимать рукой к себе, тот же нередко закидывает на него ногу и, как часто говорил Северный, «что-то мило бормочет под нос». Ловино любит чувствовать тепло такого родного тела, его ровное успокаивающее дыхание. Он едва ли признался бы, но отлично знал, что они делят и это на двоих. Через какое-то недолгое время Феличиано все также тихо зашел в комнату. В полумраке из-за задернутых штор он не заметил джинсы, брошенные на полу, но, подойдя ближе к кровати, увидел, что брат спит, закинув ногу на одну подушку и прижимая к груди другую. И все также что-то бормочет. Северный прилег рядом на бок и внимательно посмотрел на его лицо, которое отчего-то даже во сне не было спокойно. Он забрал наушники и невольно посмотрел на плейлист в засветившемся телефоне. Под названием «когда грустно или все бесит». Ну и что же тебе снится, Ловино? Наверное, Феличиано просто не нужны были слова и возражения. Он прекрасно знал, что брат вовсе не хочет быть один и дуется, не решаясь рассказать, что случилось. Когда он оставил легкий поцелуй на лбу Южного, тот, наконец, перестал бормотать и заметно расслабился. Это подтолкнуло к более активным действиям, и он осторожно убрал подушку возле груди. Спящий все равно беспокойно засопел и попытался ее нащупать, а Феличиано убрал и вторую подушку, после чего по своему обыкновению прижался всем телом, щекоча горячим дыханием его обнаженные ключицы. Слушая мерный стук сердца. Ловино всегда пахнет одним и тем же пряным одеколоном, которым пахнут его вещи и постель, всегда спит в одной и той же красной растянутой майке, но вот привычно заключать брата в объятия не спешил. Феличиано медленно переместил руку на его талию, слабо поглаживая, и вскоре почувствовал, что на него всё-таки положили ногу. Он сам себе слабо улыбнулся сквозь находящую пелену сна. Пусть в эти выходные он не сможет быть все время с Ловино, но сейчас им обоим необходима такая близость, которую едва ли может что-то заменить. Когда они проснутся, Феличиано всё-таки добьется разговора, а может и признания, что там за топор войны, но сейчас все, что было ему нужно — это безмятежный покой и Ловино рядом. А остальное — сущие пустяки.