Любовь, с запахом обожжённой кожи.

      Хриплые стоны заполняют всё пространство холодной, тёмной комнаты. Сливаясь в единый поток, они отражаются от стен и возвращаются обратно, скользя дрожью по обнажённым телам: гибкому, точёному, как статуэтка, змеиному и мягкому, вязкому и белому, словно облако над Эдемом, ангельскому. Азирафаэль не может оторвать взгляда, не может не смотреть. Руки у него связаны, но это просто формальность: даже силы человеческого сосуда хватило бы, чтобы распутать узел на запястьях, но сейчас бал правит Кроули. Впрочем, как чаще всего и бывает. На смуглой коже мириады отметин: от застаревших белёсых рубцов до совсем свежих, алых полос, пульсирующих болью. Они пересекаются, рисуют по коже демона узоры, небесную карту эфирных касаний, брайль. Ангелу до сих пор не слишком понятно, как и почему Кроули допускает э т о, почему позволяет, почему терпит, а порой и вовсе просит.       Узкие бёдра почти танцуют, то поднимаясь волной, то вновь опускаясь со звонким шлепком, пуская волну дрожи по связанным телам. Тягучие, медленные движения, от которых Кроули шипит, извивается и стонет. Стонет так сладко, что у Азирафаэля стоит колом и живот сводит. Но пока он может только смотреть, только наслаждаться картиной того, как бессовестно и при этом искренне отдаётся ему Кроули. Или же берёт. Грань тонкая, весьма условная, но ангела устроит любая из крайностей. Не это важно. Важно, что сейчас его демон действительно е г о. Весь его. От кончиков рыжих волос, что волей чуда сейчас струятся огнём по плечам, до кончиков пальцев. Кроули настолько искренний в своих эмоциях, в своём праве собственности, что не возникает и толики сомнения: он и сам принадлежит Азирафаэлю. Сейчас, когда точёное тело содрогается от смеси удовольствия, вполне себе земного и плотского, и боли, наполненной святой благостью. Кроули честен, что для демонов несвойственно от слова совсем. Но… Язык тела кричит, срывается с губ падшего стонами. И если бы их тела могли искрить, всё вокруг давно бы пылало. Адским ли пламенем или же праведным огнём — другой вопрос, который, впрочем, не требует ответа.       Тонкие пальцы демона дрожат, пока он ведёт ими по груди ангела, обводит напряжённые соски, мягко сжимает их, а сам весь вздрагивает, сжимается, хрипло выдыхая, раздвоенным языком обводя пересохшие губы. Резкое движение бёдер, хриплый вздох, касание кожи до кожи, сжаться всем нутром, ощущая, как член ладно и правильно касается его внутри. И снова по кругу. Виляя то в бок, то волной, просто резко втрахивая тело в тело. Хорошо. Блядски неправильно, но слишком восхитительно, чтобы отказать себе в удовольствии снова и снова касаться, целовать, прижиматься. Ничто не сравнится для рыжего искусителя с потоком этих эмоций и ощущений. Ничто рядом не стояло с возможностью соблазнить ангела. И в этом нет ни капли «работы». Это чистая личная инициатива, привязанность, зависимость. Любовь. — Ты мазохист, дорогой, — усмехается Азирафаэль, невольно толкаясь вверх, когда Кроули склоняется к нему, ослабляя давления на бёдра, когда прогибает спину, подобно извивающейся змее, коей по сути и является. — Заткнись! Ради всего несвятого, ангел, просто замолчи! — шипит тот в ответ, прижимаясь губами к губам, жадно сцеловывая вдохи и стоны, слизывая их пошло, обводя раздвоенным языком сладкие губы любовника, щёлкая пальцами, чтобы освободить его запястья, — я скучал, чёрт тебя дери! По факту, дерут как раз чёрта, но это ещё как сказать и как посмотреть.       Кроули всё знает. И понимает. Только вот ему плевать. Он готов терпеть, он готов ко всему, он знает, чем это кончится. И принимает всё с благодарностью, с восхищением. С любовью. Змия буквально выгибает, когда тёплые, ласковые ладони касаются спины, разлёта лопаток, там, где под кожей готовы вырваться наружу смолянистые крылья, когда пальцы скользят по худым бокам, оглаживают подрагивающий живот и возбуждённые соски. Каждое касание — ожог. Новый знак на теле. Новый след. Горячо. Больно. Остро. И так сладко. Демон сжимает в ладонях любимое лицо и жмурится, задыхаясь, стараясь просто не сойти с ума, не свихнуться к чертям. Он горит весь, всё тело вспыхивает, дрожит. И надо бы отстраниться, надо бы сбежать. Вот только от себя не убежишь. За шесть тысяч лет не сбежал, не нашёл спасения (однако, ради справедливости, стоит заметить, что и не искал особо, так, чисто для галочки), а теперь уже и не сможет.       Азирафаэль старается не хватать крепче, не впиваться пальцами по свежим ожогам. Выходит плохо, отвратительно. Потому что тактильно выразить свои чувства ему куда проще. Потому что в его руках демон сейчас кажется совершенно безвольным, хрупким. Таким нежным, что хочется упрятать его куда подальше. Беречь, а не калечить. Подарить любовь, а не эти жуткие следы на пылающей коже. Когда это случилось впервые, когда ангел понял, что именно происходит, он поклялся себе, что никогда больше не коснётся Кроули, никогда не причинит ему боли. Ангел поклялся держать себя в руках. Вот только у демона на этот счёт были совсем другие планы, другие желания. И воспротивиться соблазнителю оказалось невозможно. А посему, в руках Азирафаэль теперь держит не себя, а того, кто толкнул Еву на первородный грех. Ну… держит ведь. В руках держит. Остальное — незначительные детали, по сути. — Выше… и сильнее! — приказывает Кроули, ускоряя движения бёдер, соскальзывая под ладонями так, чтобы пальцы ангела прошлись аккурат по торчащим лопаткам, обжигая, сжигая нежную, тонкую кожу чуть не до кости, — Ты же знаешь, что я не рассыплюсь! И как тут откажешь? Как воспротивишься? Короткие острые ногти ангела впиваются в кожу, от чего змий вскрикивает высоко, жмурится, закусив губу. Тело демона под этими касаниями в прямом смысле слова «п л а в и т с я», растекается запахом гари и сладковатыми нотками палёной кожи.       Кроули назвал это «БДСМ» и принёс людям, в очередной пьяной бредне решив, что страдать должен не только он. Страдать от любви и сходить с ума от того, как много боли она может принести.       Азирафаэль привнес в это толику смягчения, даруя участникам сих процессов возможность наслаждаться, получать удовольствие и чувствовать себя любимыми, любящими. Так и повелось. — Лишь бы не сгорел в прямом смысле слова, — усмехается ангел, скользнув ладонями на упругую задницу, усердно двигающуюся на его «пламенном мече», сжимая, пощипывая, царапая. Даже позволяет себе скользнуть чуть ниже, оглаживая кончиками пальцев влажный от смазки вход, чувствовать, где именно их тела становятся единым целым, наблюдать, как Кроули от этого весь сжимается, покрывается мурашками и стонет так, словно сейчас развоплотится или же взлетит. Он знает, что его демону это нравится, знает, как тот млеет от чуть грубоватых ласк, сопряжённых с покалыванием и жжением на тонкой коже человеческого сосуда. Понять до конца не может, но знанию и принятию это не мешает. Да ему самому подобное доставляет не меньше удовольствия.       Потянувшись выше, Азирафаэль перехватывает губы Кроули, увлекает его в поцелуй, моментально превращая невинное касание губ в пошлые танцы, которым он даже не знает названия, хотя однажды демон и назвал это «румба», танец любви и страсти. Что ж. Вполне похоже. В ответ Кроули пускает в ход острые клыки, сочащиеся ядом. Царапает, прихватывает лёгкими укусами и дуреет от осознания, насколько же он на самом деле бессилен перед Стражем Восточных врат, насколько его демоническая сущность слаба перед ангельской благодатью, ибо яд не работает от слова совсем, скорее, как дополнительная стимуляция разве что. Восхитительное чувство. Это не слабость и не упадок. Это возможность сбросить с плеч груз ответственности, груз прожитых лет. И он ей с удовольствием пользуется, скользя пальцами по сильной шее ангела, обжигаясь в миллионный раз, выстанывая удовольствие в его губы, прижимаясь как можно ближе, предчувствуя скорый финал. Рассчитывать на длительный акт после перерыва в одиннадцать лет — глупость, хотя и нельзя считать десятилетие с хвостиком столько уж продолжительным перерывом в жизни бессмертных созданий, но всё же. Слишком много всего случилось, слишком много пережито. Нервы у обоих на пределе. Так ведь всегда бывает, когда после напряженного и изнурительного дела ты просто кидаешься в омут с головой, просто поддаёшься порыву, не надеясь на второе дыхание, но под ноль выжимая остаток своих сил — физических и моральных — зная, что это взаимно, что вы оба на грани и оба нуждаетесь друг в друге, во всём происходящем. И это спасение, единственный способ выжить. Степень напряжения в последние сутки и вовсе была столь велика, что им обоим сейчас хочется просто получить порцию удовольствия, сбросить с себя груз ответственности за разрушенный апокалипсис, утонуть исключительно друг в друге, а не в проблемах всего мира.       Кроули жмётся ближе, скулит, изгибаясь всем телом, что раз от раза покрывается всё более глубокими и яркими ожогами. Но ему хорошо. Хорошо настолько, что он согласен обойти все святые земли Мира, если потребуется, только бы снова и снова ощутить это. Ощутить, как Ангел оставляет на нём свои отметины, не то благословляя, не то проклиная. В памяти так некстати вспыхивают картинки горящего магазина, в котором демон безуспешно искал любовь всей своей жизни, взывая и к небу, и к подземелью, взывая ко всему мыслимому и немыслимому. Искал и не мог найти. Искал, осознавая, что не найдёт. И от этого Кроули почти кричит, воет, впивается пальцами в крепкие плечи Азирафаэля, чувствуя, как в уголках глаз скапливается предательская влага. Ангел же в ответ толкается резче, прижимает к себе близко, фиксирует, чтобы через минуту поменять их местами, прижать Кроули к сбившимся простыням, перехватывая его ладони и сжимая над головой, там, где совсем недавно были его собственные скованные запястья. Он не умеет читать мысли, но в голосе и откликах тела змия всё читается настолько откровенно, что не нужно и слов. — Я здесь! — властно, почти холодно чеканит он, одной рукой фиксируя острый подбородок, заставляя демона смотреть себе в глаза, — не отвлекайся, не думай! Я здесь, я с тобой и я люблю тебя. Любовь ангела всеобъемлющая, обжигающая (в прямом смысле слова), убийственная и сильная, как и его движения, полные грубоватой ласки, жестокой нежности.       Кроули тонет в грозовых оттенках таких знакомых, родных глаз, хватает истерзанными губами воздух, задыхается в стонах, первым срываясь в пучину оргазма. Потому что не хватало самой малости. Не хватало вот этого признания, вот этой маленькой детали, в которой всё встало на свои места. В которой он в самом деле больше не один. Никогда не будет один. Никогда больше не упадёт. Тело срывается в пропасть, а то, что принято звать душой — взмывает ввысь. Азирафаэль замирает, смотрит с восторгом, с неприкрытой любовью. Облизывает истерзанные клыками змия губы, растворяясь в его стонах, в полностью золотистой склере ярких, змеиных глаз. Кроули невероятный. Красивый, манящий, притягательный. Кроули — чудо, упавший с небес приз. И достался этот приз, почему-то, Азирафаэлю. То ли на пламенный меч выменял, в качестве награды, то ли получил в наказание за беспечное отношение к казённому имуществу Небесной Канцелярии. Это не так важно. Важнее — держать в руках, чувствовать дрожь, чувствовать жар, впитывать ту самую «любовь», которую он ощущал так долго, даже не подозревая, что таилась она в сердце милого друга. И ему самому хватает пары мягких, тягучих движений, чтобы сорваться следом, замереть, подхватывая изящную спину демона ладонью под поясницей, прижимая к себе бережно, ласково, касаясь губами взмокшего лба Кроули в благодарственном поцелуе, который, на удивление, не оставляет ожога на смуглой коже падшего. Обессилевший, но успокоенный, вылюбленный Кроули обнимает в ответ, смыкает ладони на затылке ангела, чтобы дотянуться до губ, выдыхая в них тихо, очерчивая каждое слово жестом: — Альгиз. Одал. Гебо*. Он не умеет признаваться в любви иначе. Но каждый раз, когда они так близки, дрожащие пальцы чертят на спине ангела три важных знака, три признания, что оказались взаимны. Азирафаэль улыбается в его губы, чувствуя тёплое покалывание на коже. Ему достаточно этого, чтобы знать, что его любят.       Спустя полчаса Кроули уснёт на его подушке, чуть морщась во сне от боли.       Спустя полчаса Азирафаэль будет старательно залечивать свежие ожоги на смуглой коже, наплевав на лимит чудес, стараясь не касаться, дабы не оставить ещё больше ран.       Спустя полчаса морок страсти спадёт с них обоих. Но любовь так и останется витать в воздухе тёмной, прохладной спальни демона запахом обожжённой кожи.