bedruckende dummheit

«будь самой горькой из моих потерь… " у. шекспир «красивое лицо на фоне звездообразно изорванного зеленого клочка искажено гримасой ненависти…» ж. п. сартр

так больно, словно в груди безжалостно прорастают тысячи пушистых одуванчиков где-то там, под необычайно хрупкими рёбрами. их всех легко можно переломать, лишь чуть надавив –и ох! — вот вам уже слышен нежный хруст, ласкающий слух…а болит всё сильнее, будто внутри страдающих лёгких полно кипятка, бесщадно рвущегося наружу. кажется, он вырвется сию секунду, безумно обжигая всё вокруг, заставив плавиться каждый жалкий миллиметр. вся эта странная буря чувств бесчестно полонила и без того истерзанную душу османской империи. так больно, что можно сравнить с грязным предательством. только что закончился чёртов берлинский конгресс. так больно, словно сам себе подписал приговор. в какой момент всё пошло не так? как османская империя смог вот так глупо упустить тот терзающий мысли миг, когда австро-венгрия безвозвратно превратился из мирного подростка в чёрствого юношу, состоящего из одной лишь мерзкой мании собственничества? кто виноват, будь он неладен? может, это всё дурное воспитание, властное влияние немецкого нрава его вспыльчивого отца? что, чёрт возьми, произошло? что именно? осман что-то пропустил, пока воевал с российской империей? нет, быть того не может, он же всегда был начеку… — вы вот так полагаете, что можете играть с моими чувствами? я подписал этот трактат не ради вас, — негодующе спрашивает османская империя австро-венгрию, когда прохладная комната для переговоров давно уже опустела. его скучающий собеседник не воспринимал этот наполненный эмоциями диалог всерьёз. каждое слово империи вызвали у него лишь смех. может, всё всегда было как-то не так? может, незримая проблема кроется в самом мужчине, а не в этом на первый взгляд невинном парне? может, всё было не так ещё с дня знакомства? — что вы можете сделать, когда я добился оккупации боснии и герцеговины? понимаете, сами великие империи дали мне согласие на это, — с несерьезностью произнес австриец и немногозначно хмыкнул. они сидели по разные стороны длинного стола, ловя любой резкий шум, что внезапно появлялся и так же исчезал. каждое слово врезалось в путающийся мозг, пускало в него свои ядовитые корни. хотелось просто выйти из этого до едкой тошноты мерзкого кабинета, пропитанного бесчисленными дебатами и мирными соглашениями. это желание неожиданно для них переплеталось с мыслью, что было бы хорошо вернуться на несколько лет назад, в те до презрения спокойные дни…снова пережить глупые религиозные предрассудки насчёт друг-друга, но зато взамен получить почти утопическую идиллию смущающего взаимопонимания. ключевое слово — «почти». вся их глупая любовь оказалась беспросветным горем. — я всегда знал, что ваша чарующая улыбка, ваши трепетные слова, наполненные любовью, ваши тёплые прикосновения — всё это, абсолютно всё было лишь прекрасной ложью. такой прекрасной, что она просто стала для меня окропленным невинной кровью капканом, — с грустной горечью продолжал свои мысли империя, — да простит меня всевышний, но вы даже не представляете, какой грех я совершил, поведясь на него, на такой грязный, чужой капкан. он захлопнулся и не думает меня выпускать. легкомысленный австриец иронично усмехнулся, невольно вспоминая те зачастую до грубости неприличные моменты, когда осману было плевать на своего «Бога»…чёрт, да, таких особенных моментов было до жалости мало, но какую же огромную ценность они представляли для него, такие личные и порой невероятно стыдливые. какая-то неведомая сила подталкивала парня на желание их бесконечного повторного воспроизведения даже сейчас, когда он доводит собеседника до точки в их непонятных отношениях. почему непонятных? они могли сохранять по-необычному холодный нейтралитет, а через какие-то пару часов уже рассказывать друг-другу неприличные шутки на ломаном французском. это была не любовь, а что-то более глубокое: когда переходишь непереломимую границу сотрудничества, но только частично допускаешься на другие территории, схожие с понятием дружбы или любви. возможно, это была просто привязанность, да и какая мужская любовь может быть у чистого душой мусульманина? тупая, мерзкая, но такая прелестная, до боли в дёснах сладкая ложь. слаще мёда, слаще прекраснейших восточных десертов. теперь османская империя чётко видел в австро-венгрии всё плохое; всё, что тот скрывал. как так вышло, что среди сплошного счастья он слепо выбрал гнетущее горе? так много вопросов, но так ничтожно мало ответов. — босния и герцеговина должна принадлежать мне. как вы не поймёте? надо же, вы были так умны и осторожны со мной наедине, но сейчас даже не можете запомнить эту простую фразу, — насмехаясь, продолжал разжигать конфликт невозмутимый венгр. если углубиться в законы квантовой физики, то он был тем самым солнечным лучом, который проходит сквозь плоть, не видя в ней преграды, пока посредник этого не чувствует., а ведь всё начиналось так мирно, нежно, с некой платонической любовью. конечно, османская империя этого всего не признавал — религия не позволяла. пугающая до дрожи религия, которая строила всё большие преграды для них. он ни за что бы не признал, что австро-венгрия был до боли в глазах красив. такой невероятно обаятельный, он был прекрасней последнего выстрела. эта невыносимая, навязчивая привлекательность отражалась во всём: в поведении, в манерах, в словах. осман ни за что бы не признал, что бесконечные мысли об этом миловидном юноше отравяли его изнутри. он был его убийственным ядом с горько-сладким привкусом упоительного влечения. мусульманин мог тысячу раз поклясться, что если бы они жили в средневековье, то он бы без сомнений обвинил австрийца в колдовстве. а вообще, как он, мужчина уже под сорок лет, мог потерять голову от какого-то легкомысленного мальчишки? — даже не думайте, что наши прошлые отношения дадут вам поблажку. моя армия будет оборонять свои территории не менее отважно и кровопролитно, — резко ответил на эти хамские выпадки османская империя с ноткой наигранного отвращения. он мог бы был расплакаться, как маленькая девочка, но на кой-ему сдался австро-венгрия, когда есть ещё более сотни прекрасных наложниц? вопросов всё больше и больше. внезапно встав из-за стола, осман тщетно надеялся, что собеседник этого не услышит. — оу, вы решили уйти? — недовольно произнёс венгр, — теперь я вам омерзителен, не так ли? неужели вы вот так забудете всё, что между нами было? османская империя замер в ступоре. эти слова остановили его, чего и добивался парень. что же между ними было… только Богу известно, что именно было. эти ядовитые воспоминания ранили до крови, раздирали глубокие, незажившие душевные раны. больший процент их отношений состоял из невинных поцелуев и лёгких прикосновений, но даже это заставляло мужчину каждый день просить прощения у Бога в молитвах. раньше австро-венгрия был готов безвозвратно уделять каждую секунду разговорам с османской империей. он любил к нему как бы ненароком прикасаться, доводя позже это до чего-то более личного. что изменилось? почему? значит ли это то, что если бы австриец вообще не случился, то сердце османа билось бы благополучно? значит ли это то, что если бы австриец вообще не случился, то осману не пришлось корить себя за всё подряд? да, но тогда всё было бы как у других: очень скучно. если бы австро-венгрия не случился, то не было бы пышных балов в большом зале, за стенами которого они вдвоём смущённо танцевали, скрываясь от пронырливых глаз гостей. если бы австро-венгрия не случился, то не было бы того неожиданного знакомства в стамбуле. а что сейчас? парень надменно сидит, довольный своей работой. а что сейчас? это всё ещё австро-венгрия. в нём внешне совсем ничего не изменилось: всё тот же смех, завораживающий и нежный, как внезапный снег в ноябре и вся та же улыбка, которая может заставить вновь любить, даже если насильно. — вы мне больше никто. я не желаю вас видеть. да, всё ещё люблю, но был бы рад перестать. прощайте, — разочарованно, устало попрощался мужчина, захлопнув за собой массивную дверь кабинета. точка невозврата. тик-так, тик-так. часики остановились.

***

пышная свадьба. священник. белое платье. немецкая речь перемешана с венгерской. тяжёлый вздох. решающий вопрос. «согласна». австро-венгрия неуверенно смотрел на свою невесту, моложе него на лет десять точно. сколько прошло с конца оккупации территории боснии и герцеговины? восемь, пятнадцать, больше? не имеет значения. невинная невеста влюблёнными глазами смотрела на жениха в то время, пока он даже не помнил её имени. брак по расчёту. так было в их роду всегда. почему именно сейчас парень вспоминает, что был нежеланным ребёнком нежеланного брака? с тех пор, когда он переругался в пух и прах с османской империей, ничего особо не изменилось… лишь начались серьёзные проблемы с психическим здоровьем. «согласен». гнетущий обмен обручальными кольцами. внутри всё неутешимо ломается. всё, что так долго строилось. тысячи острых гвоздей окружают больное сердце, давят до невыносимого внутреннего крика. что? он теперь женат? на ком? почему всё так быстро произошло? «опять предал любовь всей своей жизни? так держать», — мысленно, но в это же время размыто пронеслось в голове у парня. мечтательная семейная идиллия сразу не задалась: жена каждый день слёзно молила уделить ей хоть одну минутку внимания со стороны новоиспечённого мужа. австриец ненавидел её всей душой, до дрожи в коленях. чтобы хоть чуточку забыться, он всё больше свободного времени тратил то на любимое фехтование, то на долгие, но такие греющие душу разговоры с германской империей. когда они успели сблизиться? — я скучаю по тем временам, — внезапно произносит австро-венгрия во время прогулки в наполненном жизнью саду. каждая тонкая веточка казалась одушевленной, каждая мелкая птичка что-то, да говорила. — что вы имеете в виду? — непонимающе спрашивает немец, всем своим видом показывая, что ничего не понял. какие такие времена? что-то изменилось? да, изменилось. сам парень изменился. почему время так быстро идёт? — ох, знаете, те времена до берлинского конгресса… на кой-чёрт мне сдалась эта босния и герцеговина ? ну, то есть, я скучаю по тем временам, когда я имел неплохие союзнические отношения с османской империей…от него ни слуху, ни духу, уже как лет десять точно, — с неожиданной нежностью и упоительной грустью отвечает венгр. он в любой момент мог отправить письмо бывшему… другу? да кем они вообще были друг для друга? парень это очень хотел знать, ему нужно было докапаться до истины, которая была невероятно близка. вот, казалось, подойди, прочти её, как раскрытую книгу; прочти её, как читаешь предобеденные молитвы. с каждым скучным днём было всё сложнее думать об этом. навязчивые мысли о прошлом были словно колючая проволока, без капли чести врезавшаяся в самые чувствительные зоны. с каждым скучным днем становилось всё мучительнее осознавать свои кровавые ошибки. австро-венгрия ежесекундно молил себя перестать вспоминать эти теплые руки османской империи, нежные, словно бархат, невинные прикосновения и незабываемые признания в верности. как можно было влюбиться в того, кого ни разу не видел? как можно было влюбиться в благочестивого мусульманина? германская империя лишь сочувственно смотрел, неохотно понимая, что задумавшегося собеседника так легко не успокоить.

***

жгучая боль в истощавшемся сердце расползалась всё сильней. что стало причиной приступа? стресс? наследственность? да плевать, это неважно. важно лишь то, что австриец неохотно понял одно: это конец. глупый конец. война проиграна, дальше выхода нет. народ бунтует. незадолго до этого пала и российская империя. ноги становятся донельзя ватными. в голове ужасно гудит. сердце словно ещё одну минуту, — и окончательно разорвётся. «я всегда знал, что ваша чарующая улыбка, ваши трепетные слова, наполненные любовью, ваши тёплые прикосновения — всё это, абсолютно всё было лишь прекрасной ложью. такой прекрасной, что она просто стала для меня окропленным невинной кровью капканом», — проносится в голове османская речь с явным тюркским акцентом. чёртовы воспоминания. почему даже накануне смерти австро-венгрия резко вспоминает уже, казалось бы, давно забытые моменты с того берлинского конгресса? даже спустя столько лет эти слова ранят сильнее, чем смертельный выстрел, от которого и хотелось умереть, обнимая того, кого так сложно отпустить. «даже смертная казнь не будет причиной расставания, ибо во время неё я всё равно буду держать вашу руку». едкие слёзы разжигали щеки холодным пожаром. ненависть к самому себе полонила душу, некогда трепещущую от любви. австриец, облокотившись на ледяную стену комнаты, проматывал в голове все те обожаемые моменты, когда эта самая любовь не знала предела. невыносимая боль в сердце не давала сконцентрироваться. он лишь хотел сейчас извиниться перед османом. ему всего нужно было сделать это. просто сказать «прошу прощения». … помнится, что австро-венгрия обещал ему всё своё безграничное внимание. была ли это просто подростковая любовь? можно ли это считать за стокгольмский синдром? как можно любить того, с кем не общаешься лет двадцать? как можно любить того, кто тебя ненавидит? как? к а к ? намученное сердце словно разрывается, не зная, как это терпеть. всё, конец. морально он умер ещё тогда, в той чёртовой рейхканцелярии, в чёртовом тысяча восемьсот семьдесят восьмом году. больно не столько от чёртового приступа, сколько от беспощадно уничтожающих мыслей. всё почти безжизненное тело содрагалось только при одной мысли о тех милых деньках. безумно колит там, в груди, словно ржавой иглой. из здравых чувств ощущается только невероятная грусть, рвущая изнутри. … в конце концов, если на минуту забыть про жалкий мир, наполненный глупыми людьми, то сразу придёт на ум, допустим, та же физика… просто, знаете, австро-венгрия был слишком слабой частицей, имеющей не менее удручающий своей бесполезностью разряд. все эти ненужные эмоции непонятны на смазанном фоне стремительно наступающей смерти, будто они являются непонятной для простого обывателя абстрактной алгеброй. австрияк ненавидел сам себя до такого состояния, что тошно думать даже о своём прискорбном самочувствии. он всё испортил. опять. ему лишь хотелось, чтобы османская империя знал о том, что он приносит глубочайшие извинения. это желание было до боли навязчивым, ибо хотелось просто банально умереть с чистой душой. зачем? неужели это так сложно? да. измученное сердце останавливается, наполняя желудочки багряной кровью. хах, так и выглядят самый жалкий в мире конец? это не та кончина, которую желал австро-венгрия. далеко не та. конечно, он мечтал умереть намного мучительнее, но зато держа за руку того, кому хотелось посвятить каждый миг надоевшей жизни. в голове вертится желание того, чтобы смерть просто оказалась сладкой ложью. прям как тогда, как в том кабинете.